Читать книгу Цифирь и воля - - Страница 3

История Нестора. В отличие от внезапного «провала» Анны, его путь в прошлое был иным – медленным, мучительным и начавшимся еще до физического переноса.

Проект «Вечный возврат»

Николай Седов, инженер-энергетик из Нижнего Новгорода, не верил в сказки. Он верил в формулы, в кривые КПД, в закон сохранения энергии. Его одержимостью был проект малой автономной энергоустановки для удаленных поселков – дешевой, надежной, построенной на принципах гидро- и ветрогенерации. Но гранты кончились, спонсоры махнули рукой, а жена, устав от его фанатизма, подала на развод. Осталась лишь пустая квартира, заваленная чертежами, и тихая, всепоглощающая ярость от несовершенства мира.

Роковым стал поход в библиотеку им. Ленина в Москве, куда он приехал за архивными материалами по старинным водяным мельницам. В отделе редких книг ему выдали потрепанный фолиант XVII века – «Устав о мельничных делах» с гравюрами. Николай увлекся, изучая примитивные, но остроумные механизмы. И вот, листая страницы, он наткнулся на вклеенный от руки лист. Это был не текст, а чертеж. Чертеж колеса, поразительно похожего на его собственные наброски комбинированной турбины, но выполненный гусиным пером, с пометками на старославянском.

Его сердце екнуло. Это было невозможно. Совпадение? Чья-то шутка? Но чернила были старые, бумага – тоже. А в углу стояла подпись: «Нестор, казначей княжий, лета 7176 от Сотворения мира».

1668 год от Рождества Христова, – автоматически перевел его мозг.

В этот момент библиотеку стали закрывать. Резкий звук старой, туго поворачиваемой задвижки на массивных дверях отдела прозвучал для Николая как скрежет разрывающейся реальности. Та самая боль, что посетила Анну – ощущение трещины – ударила его в висок. Он вскрикнул, схватился за голову и уронил книгу.

Когда его подняли дежурные, он был бледен и трясся. Книгу аккуратно убрали. А в его сознание, как щепка в бурную реку, вплыло слово: «Нестор». Оно пульсировало, вытесняя «Николая». Он не понимал еще, что это было не совпадение, а резонанс. Тоннель, пробитый между двумя одинаково одержимыми умами, разделенными веками.

Николай вернулся в Нижний, но мир изменился. Контуры зданий двоились: поверх современных панельных домов накладывались тени деревянных срубов. Звук машин смешивался со скрипом телег. Началась бессонница. Во сне он видел не сны, а фрагменты чужой жизни: счеты, пергаментные книги, запах воска и кожи, строгий взгляд молодого княжича Святослава.

Врачи разводили руками: стресс, переутомление, невроз. Николай же чувствовал, что сходит с ума. Или, что страшнее, проходит куда-то. Личность «Нестора» – неграмотного сына дьячка, выбившегося в казначеи благодаря феноменальной памяти и любви к числам, – нарастала в нем, как кристалл. Она была тихой, услужливой, привыкшей скрывать свой острый ум.

Битва была короткой. Рациональный ум инженера Седова, истерзанный неудачами и одиночеством, не смог устоять перед цельностью, простой целью «Нестора»: служить, считать, улучшать хозяйство князя. В этом мире был порядок. Иерархия. И самое главное – острая, насущная потребность в практических решениях. Здесь его знания о механике, о простых машинах, о эффективности могли быть заметны. Не в отчетах, а в реальности.

Последней каплей стал сбой на работе. Николай, проектируя схему, вместо современных обозначений начал выводить на кальке старославянские «циферы» и чертить пером, а не карандашом. На него посмотрели с испугом. Он сам испугался.

И тогда он принял безумное решение. Не бороться, а отпустить. Он уволился, продал остатки имущества и на последние деньги поехал в глухую деревню под Суздалем, где стояла полуразрушенная мельница XVII века. Он хотел быть ближе к тому миру. Искать точку соприкосновения.

Ночь. Он один в холодном, продуваемом всеми ветрами срубе старой мельницы. В руках – распечатанные чертежи его автономной установки и копия той самой гравюры из книги. Он сопоставлял их, лихорадочно что-то рассчитывая, пытаясь найти ключ, принцип, который связывал оба проекта воедино. Боль в висках стала невыносимой, мир гудел.

– Я должен понять! – прошептал он, и уже не было ясно, кто это говорит – Николай или Нестор. – Энергия… она должна быть свободной! Вечной!

Он в ярости ударил кулаком по гнилому дереву балки. Раздался сухой треск. И в этот момент, в точке пика отчаяния и фанатичной концентрации, пространство схлопнулось.

Не было яркого света. Был звук рвущейся ткани. И ощущение падения в колодец, стенки которого были выложены цифрами и старославянскими буквами.

Он очнулся от толчка. Лежал на земле, в грязи. В лицо било солнце. Воздух был невероятно чистым и… другим. Пахло дымом, навозом, прелой листвой. Гул машин исчез. Его сменили голоса – крики, оклики, блеяние овец.

Николай-Нестор поднялся. На нем был не пуховик и джинсы, а грубая рубаха, порты, заправленные в онучи, и серый кафтан. Рядом валялся берестяной кошель и деревянная планка с воском – цера. В кошельке были медные монеты-пулы и несколько серебряных «чешуек». В памяти всплыли цены, имена, маршрут: он, казначей Нестор, едет из Москвы в Белогорье к княжичу Святославу Игоревичу с частью оброка.

Первый инстинкт – паника. Второй – невероятное, ликующее облегчение. Получилось. Он здесь. В мире, где нет комитетов по этике, патентных бюро и скептичных начальников. Здесь можно строить!

Разум инженера Седова, теперь ставшего подспудным, внутренним голосом, пытался протестовать: «Это невозможно! Нарушаются все законы!». Но голос Нестора, усиленный мощнейшим психозом и жаждой признания, был громче: «Здесь иные законы. Здесь я могу стать Архимедом. Или… Леонардо».

Он нашел свой обоз. Погонщики, привыкшие к его молчаливой задумчивости, не заметили перемен. А перемены внутри были чудовищны. Николай Седов, человек XXI века, окончательно сломался в момент перехода. Его личность не слилась с Нестором, как у Анны, а была поглощена его маниакальной идеей, помноженной на средневековое мировоззрение. Он не был больше инженером, мечтающим помочь людям. Он был провидцем, избранным, носителем божественного (или бесовского – он сам не решил) знания, которое должен явить миру. И мир этот начинался с Белогорья.

При дворе княжича Святослава Нестор быстро стал незаменимым. Его счеты летали, казна была в идеальном порядке. Он предлагал простые, но эффективные улучшения: как лучше хранить зерно, как организовать ротацию стражников, чтобы они меньше уставали. Княжич, человек храбрый и тщеславный, ценил его, но считал чудаком.

А Нестор-Николай тем временем вел двойную жизнь. Днем – примерный служака. Ночью – безумец от науки. В сундуке, среди казенных свитков, у него лежали сокровища, привезенные из «там»: карманный калькулятор на севшей батарейке (он молился на него, как на икону), шариковая ручка, компактное зеркальце в металлической оправе. И аптечка путешественника. Там, среди пластырей и обезболивающего, был ампульный шприц-тюбик с пропофолом, купленный когда-то по знакомству «на крайний случай» от бессонницы в экспедициях. Для него это был артефакт, связующая нить с потерянным раем технологий.

Его целью стала старая мельница на окраине Белогорья. Он выпросил ее под склад, а сам начал тайный проект. Используя знания Николы, примитивные инструменты Нестора и неистовую энергию безумия, он пытался создать прототип. Не просто мельницу, а симфонию эффективности – комбинированное колесо, которое использовало бы и поток, и ветер. Он видел в этом первый шаг к вечному двигателю, к машине, которая изменит все.

Но его подвел язык. В пылу объяснения своего чертежа княжичу он начал сыпать терминами: «коэффициент полезного действия», «кинетическая энергия», «турбулентность». Святослав, воспитанный на «Повести временных лет» и воинских уставах, смотрел на него со смесью непонимания и растущего гнева. В конце концов, он хлопнул кулаком по столу:

– Бредишь, Нестор! Цифирь твою я уважаю, но речи эти – словно бес в тебя вселился! Брось эту дурь, не то сожгу твои бесовские картинки!

Это был приговор. Для хрупкой психики Нестора-Николая это означало одно: мир не готов. Но он не может остановиться. Он должен закончить. Нужно лишь убрать помеху. На время. Чтобы доказать свою правоту готовым действующим образцом.

Идея использовать пропофол родилась сама собой. Это же не яд. Это сон. Медицинский, чистый сон. Он, как гениальный инженер, рассчитал дозу на вес княжича (он знал его, так как закупал для него доспехи). Он сделал все точно, как того требовала наука.

Но он не учел одного – панического страха средневекового человека перед внезапным, похожим на смерть сном. И не учел того, что в этом мире его рациональный расчет столкнется с дикой, непросвещенной реальностью, где нет места тонким экспериментам. Где есть только сила, суеверие и холодный казенный интерес.

Когда все пошло не по плану и исчезла казна (ее, к слову, действительно попытался стащить мелкий воришка, испуганный суетой), Нестор не побежал. Он пошел к мельнице. К своему творению. Последнему смыслу своего двойного, разорванного существования.

Он был уже не Николай Седов, инженер. И не Нестор, казначей. Он был призраком идеи, застрявшим между временами, обреченным на непонимание и гибель в том самом мире, который он так отчаянно хотел изменить своим знанием.

И когда в дверь мельницы ворвалась стража во главе с женщиной, чей взгляд был таким же острым и чужим, как его собственные мысли когда-то, он понял лишь одно: она – из его мира. Но уже слишком поздно. Туннель закрылся. Осталась только стена монастырской темницы и бред о вечном двигателе, который навсегда останется чертежом на сырой бересте.