Читать книгу Жуткие истории о 2030 годе - - Страница 7

Это больше продолжаться так не может. Сегодня Иванов, этот безмозглый баран, окончательно достал меня своим дремучим невежеством, глупостью и язвительными приколами, которые отказался бы напечатать самый пьяный редактор самой паршивенькой газетенки. Я выскочил, переполненный гневом и смятением, из зала, где проходило профсоюзное собрание работников Института физиологии животных и насекомых – длинного, душного помещения с низким потолком, облупленными стенами цвета вываренной горчицы, портретами академиков с выцветшими глазами и вечным запахом пыли, старой бумаги и давно не мытых полов. Скрипучие ряды деревянных стульев стояли там так тесно, словно людей заранее готовили не к обсуждению, а к коллективной казни, а лампы дневного света мерцали с таким надрывом, будто и сами хотели поскорее погаснуть и не быть свидетелями происходящего.

Во мне все так кипело и бурлило, что попадись кто-либо на пути – снес бы башку. В течение часа люди были свидетелями моей перепалки с Ивановым, не смея прервать ее. Мой оппонент, который почему-то именовался ученым и имел по ошибке Высшей аттестационной комиссии степень кандидата биологических наук, больше походил на кусок несвежего мяса, и его слова больше напоминали тухлое зловоние. Поэтому в моем сознании его образ ассоциировался с кабаном, никогда не знавшим воды: жирным, потным, с заплывшими глазами и вечно влажными губами, из-под которых вырывалось нечто среднее между хрюканьем и нравоучением. Думаю, и я для него представлялся не лучшим образом. Но меня возмутил тот факт, что директор, профорг и сотрудники все шестьдесят минут молчали, даже не высказали против этого жирного борова обвинений, а они у них, естественно, были. В принципе, они знали, что наша с Ивановым вражда имеет глубокие корни: еще наши деды, будучи соседями и сослуживцами, терпеть не могли друг друга, и эти чувства иногда переходили в кулачные сражения районного масштаба, с участием участкового, фельдшера и обязательным последующим примирением под самогон.

Сейчас между потомками шел словесный бой.

– Для Иванова есть правило, которое сводится к лозунгу жизни: «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан!» – в ярости кидал я обвинения прямо в расплывшуюся физиономию институтского кабана. Она была такой большой, что плюнь я в сторону, все равно попал бы в нее.

– Товарищи! – продолжал я, не давая возможности оппоненту открыть свою «хлеборезку». – Среди нас затесался недоучка и прохиндей, который марает честное и гордое имя исследователя, позорит отечественную науку!

– Кого вы слушаете, друзья! – в ответ вопил Иванов, описать которого иначе как движущийся склад жира было невозможно: короткая шея утопала в плечах, пиджак трещал на пуговицах, лицо багровело от напряжения, а мелкие глазки бегали, как у загнанного зверя, напирая на меня как танк. В данной ситуации я рисковал здоровьем: мой соперник весил не меньше двухсот килограммов. – Каюмов в своей лаборатории руководствуется одним правилом с двумя пунктами. Пункт первый: Каюмов всегда прав! Пункт второй: если Каюмов не прав – смотри пункт первый! После назначения этого недоноска завлабом все научные планы по изучению жизни и физиологии муравьев пошли вкось и наперекосяк! Вместо отчетов Каюмов сдает макулатуру!

Тут директор не выдержал и рявкнул так, что стекла в окнах зазвенели. Этот человек, обычно напоминавший добродушного сельского врача на пенсии – с аккуратной бородкой, мягким взглядом и привычкой говорить вполголоса, – в тот момент преобразился до неузнаваемости. Сотрудники были поражены: мягкий и сердечный директор аж перекосился от злости, его лицо стало зеленым, словно его самого только что макнули в формалин. Твердым и решительным голосом он отменил собрание, перенеся его на неопределенное время, и приказал всем разойтись по домам.

Уже было темно, часы показывали половину седьмого, но я и не собирался подчиниться приказу шефа. Мои коллеги устремились к дверям, на ходу напяливая плащи, а я направился в сторону лаборатории. Внутри меня кипело как в жерле вулкана. Энергия, накопившаяся для длительной перепалки, так и не была до конца востребована. Требовалась разрядка. В таких случаях я ее получал за приборами и колбами, полностью окунаясь в работу. Смысл и содержание ее никто в институте не знал. И это было естественно. Я считал сверхурочную работу личным делом.

Я горел желанием наказать Иванова. И не просто наказать, а так, чтобы он навсегда понял – со мной и с моим древним родом шутки плохи. Хорошенько избить его я не мог по одной причине: мы с Ивановым находились в разных весовых категориях. Если я, юркий и ловкий, годился для занятий фехтованием, то этот жирный боров – для японской борьбы сумо.

Передо мной, как ученым, стояла задача: раз Иванов физически превосходит меня, то необходимо найти способ, чтобы усилить собственный физический потенциал. Конечно, нарастить мышцы за короткое время было невозможно, но тут на помощь мне пришла наука – та самая, которую этот боров так любил поносить, не понимая ни ее сути, ни ее коварной красоты. Не зря я заведовал лабораторией, где изучалась физиология муравьев. А это насекомое, как известно, отличается страшной силой. Муравей способен поднять груз в шестнадцать раз превышающий собственный вес. Никакая современная техника, ни гидравлика, ни электроприводы, ни хитроумные системы рычагов, не способны воспроизвести это соотношение в таких миниатюрных масштабах. Значит, нужно было найти причину, почему муравей такой сильный и выносливый, а затем – перенести этот механизм на собственные мускулы.

Я приступил к исследованиям с маниакальной сосредоточенностью человека, которому больше нечего терять. Вскоре мне удалось выделить вещество, придающее организму насекомого силу, устойчивость к перегрузкам и феноменальную экономию энергии. Я назвал его муростиморолом – вязкой, опалесцирующей субстанцией с едва уловимым запахом сырой земли и муравейника после дождя, словно в нем была законсервирована сама логика коллективного труда и биологического упорства. Не скажу, что это было легко. Если на анализы у меня ушло три недели, то на синтез муростиморола – два месяца беспрерывной борьбы с нехваткой реагентов, просроченными химикатами, разболтанными центрифугами и инструкциями, написанными людьми, давно ушедшими в мир иной. Мне приходилось импровизировать, заменять одни вещества другими, очищать растворители вручную, перегонять их ночами, рискуя устроить маленький локальный апокалипсис в стенах института. Иногда казалось, что сама материя сопротивляется мне, не желая раскрывать свой секрет человеку.

Никто в лаборатории не догадывался о моих экспериментах. Ни в научных отчетах, ни в докладных записках, даже в бытовых сплетнях я не заикался о них, хотя сотрудники заметили, что мной часто по вечерам используется сложнейшая аппаратура в неизвестных целях: спектрометры, криоустановки, установки тонкослойной хроматографии начинали жить своей ночной жизнью. На их вопросы я только отшучивался, мол, готовлюсь совершить переворот в мировой биохимической науке и стать кандидатом на Нобелевскую премию. Они смеялись, а я мысленно уже примерял белый халат палача.

Поймите меня правильно. Стоило мне лишь заикнуться о сути моих экспериментов, психиатрическая клиника была бы мне обеспечена надолго – с мягкими стенами, уколами и бесконечными беседами о подавленной агрессии.

Муростиморол хранился в специальном резервуаре при температуре минус сто сорок пять градусов по Цельсию. Именно в этом режиме его молекулярная структура сохраняла стабильность и не распадалась на бесполезный биологический мусор. В таком состоянии он мог лежать неопределенно долгое время. Но не думаю, что очень долго, ибо и я, и препарат ожидали своего звездного часа, словно дуэлянты, стоящие спиной друг к другу.

И этот час настал после собрания. Я стрелой влетел в лабораторию, кодом открыл термостат и достал маленькую дымящуюся колбочку. Муростиморол заиграл разноцветными бликами на стеклянных гранях, словно в нем переливались закатные огни, северное сияние и холодный блеск стали. Он будто жил своей собственной жизнью, пульсировал, отзывался на мое дыхание, заставляя меня прищуриться и на мгновение усомниться в здравости своего поступка.

Я быстрыми движениями вскрыл колбу и, ни минуты не колеблясь, выпил все без остатка. В тот момент мне в голову даже не пришла мысль о том, как воспримет человеческий организм это вещество, не окажется ли оно ядом, медленным или мгновенным.

В первые секунды ничего не происходило. Я терпеливо ждал проявления реакции, прислушиваясь к себе, к биению сердца, к шуму крови в ушах. И, наконец, через пару минут почувствовал, как мышцы налились какой-то необычайной, чуждой человеческому телу силой. Муростиморол горячей рекой вливался во все части моего организма: сначала в позвоночник, словно в него вливали расплавленный металл, затем в плечи, грудь, руки, ноги. Каждое волокно отзывалось жгучей, сладкой болью, как после предельной тренировки, умноженной на сотню. Мне казалось, что кожа вот-вот треснет, не выдержав давления изнутри, а кости зазвенят, как струны, натянутые до предела.

Когда жжение прошло, я ощутил необычайную легкость, почти невесомость, будто сила больше не давила на тело, а подчинялась ему. Для начала я подошел к трехтонному мезотрону – громоздкому агрегату из стали и бетона, покрытому слоем пыли и табличками с предупреждениями, который десятилетиями использовался для регистрации элементарных частиц и считался неподъемным монументом советской науки. Он был намертво приварен к металлическим балкам и уходил фундаментом в пол. Я обхватил его руками – и без усилия вырвал вместе с куском бетона, как сорняк из рыхлой земли.

– Сработало! – обрадовался я, выскакивая из лаборатории.

Я хотел нагнать Иванова, пока он не ушел из института, и наказать.

Но беспокоиться мне не пришлось. Мой враг, размахивая руками, вылетел мне навстречу из своей лаборатории и был возбужден до состояния животной ярости: лицо его пылало, глаза налились кровью, дыхание сбивалось, а жирное тело колыхалось, как студень, готовый сорваться с тарелки. Он кричал что-то нечленораздельное, брызгал слюной и явно утратил последние остатки рассудка.

– Ага, вот ты где, подлец! – заорал Иванов и кинулся в атаку.

Я был готов к отражению нападения этого кабана.

– Ты труп, Иванов! – злобно прошипел я и, схватив его за ворот, резко поднял над полом. Пиджак с треском врезался мне в ладони, тело Иванова болталось в воздухе, как мешок с кормом, а ноги беспомощно заскребли по пустоте. Он опешил от моей прыти, его глаза вылезли из орбит, рот открылся в немом крике. Конечно, если мезотрон казался мне легче пушинки, то эта туша для меня вообще ничего не весила.

– Что будешь делать, Иванов? – зло хохотал я прямо в лицо толстяка. Мои пальцы переместились в область шеи, впиваясь в мягкие складки, где я пытался прервать доступ кислорода в легкие. Обалдевший противник захрипел, изо рта потекла слюна, ноги задергались в судорогах, тело дергалось и извивалось, но силы покидали его с каждой секундой.

– Человек-муравей сильнее тебя, Иванов! – радостно крикнул я, заметив, как его лицо стало сначала багровым, затем синюшным, а глаза затянулись мутной пленкой.

– Нет… это неверно… – выдавил из себя тот и вдруг резко задрал ноги.

На моих изумленных глазах его зад начал вытягиваться, удлиняться, деформироваться с отвратительным влажным хрустом, словно тело вспоминало чужую, насекомую анатомию. Кожа разошлась, позвоночник выгнулся, и из-под брюк выдвинулось длинное, глянцевое, хитиновое жало, остроконечное и подрагивающее, как живая рапира, готовая к уколу. Это был не мультфильм и не компьютерная графика. Я отказывался верить реальности, но она безжалостно происходила прямо у меня в руках.

Тем временем Иванов, уже почти без сознания, приподнял свое грозное оружие и – бац! – порция сильнодействующего яда вонзилась мне в бок. Удар был резким, жгучим, словно в меня воткнули раскаленный гвоздь и впрыснули расплавленный огонь. Меня словно обожгло изнутри, боль мгновенно разлилась по телу.

Я замер. Яд действовал очень быстро, ибо уже через три секунды мои пальцы будто пробило током, мышцы свело судорогой, и они бессильно разжались. Сила, еще мгновение назад переполнявшая меня, утекала, как вода сквозь треснувший сосуд. Иванов мешком рухнул на пол. Судя по застывшему лицу и высунутому языку, он был уже мертв от удушья.

Но и со мной было неладно. Перед глазами поплыли круги, коридор вытянулся и закрутился, свет померк, превратившись в грязно-серое марево. И прежде чем сознание навсегда покинуло мой мозг, я вспомнил, что Иванов заведовал лабораторией жизни и физиологии пчел. Он, наверное, тоже экспериментировал с этими насекомыми…

(Май 1995 года, Ташкент)