Читать книгу Разрешаю ненавидеть - - Страница 5

POV Яра

Мое школьное утро в среду началось с того, что каждый второй человек, встречавшийся мне в коридорах, меня «приветствовал». Вот это внимание, да? Старшие классы, мои одногодки и даже некоторые семиклассники. Только здоровались со мной все одинаково: «Привет, крыса!». Некоторые нарочно толкали меня плечом, проходя так близко, что я едва удерживала равновесие. «Ой, извини, крыса, не заметил». И всё это делалось очень аккуратно, на грани, но так, чтобы ни один учитель ничего не уловил.

Это уже не были проделки Вики. Девчонка нафиг никому не была нужна, её известность заканчивалась на трёх подпевалах из нашего класса. Зато авторитет был у Акимова. Я до сих пор не понимаю, как в пятнадцать лет ему удалось сделать так, чтобы его просьбу, приказ, что угодно – приняли и исполнили все без исключения. Не все же знали про историю с ключом, многим было вообще пофиг. Но факт оставался фактом: Акимова послушали. Он что-то сказал, кивнул – и вся школа была против меня.

Сам он подошёл ко мне после первого урока. Я выходила из кабинета с тетрадью, прижатой к груди, и увидела его, прислонившегося к стене напротив. От ужаса сердце просто упало куда-то под ноги. Я замерла. Что он сделает? Ударит? Накричит?

Он нарочито медленно с ленцой оттолкнулся от стены и подошёл. Неимоверно близко. Так, что я почувствовала запах его фруктовой жвачки. Акимов молча взял прядь моих волос, выбившуюся из хвоста, и накрутил её на свой палец. Его лицо было совершенно другим – никакой игривой улыбки, никакого интереса. Глаза тёмные, пустые и злые.

– Шляра, – сказал он тихо, так, чтобы слышала только я. – Ты ведь в курсе, что из-за тебя я вылетел с матча? Мне даже с трибун не разрешили понаблюдать. Понимаешь? Я мог играть. А сидел в раздевалке, как лох. М?

Я не знала, что сказать. В горле пересохло. Я прошептала первое, что пришло в голову, тупое и жалкое:

– Прости…

Он коротко хмыкнул. Не отпуская мои волосы, он потянул их слегка на себя, заставляя меня непроизвольно сделать шаг ближе.

– Хреновая из тебя овечка, Шляра.

Ох, судя по всему, викино прозвище нашло поклонника. Вот она будет рада.

Потом он наклонился ещё ближе, его губы почти касались моего уха. Шёпот стал едва слышным, сиплым.

– Ты, сучка мелкая, даже не представляешь, чего натворила своим длинным языком. Если я из-за этой херни полечу из команды окончательно… Клянусь, я лично тебя придушу. Но жизни нормальной тебе в этой школе не будет при любом раскладе. Запомнила?

– Ты не сможешь… проделывать это вечно…

Он откинулся назад, выпустил мои волосы. На его лице мелькнуло что-то вроде удивления, быстро сменившегося ледяным презрением.

– О, голосок прорезался? – он усмехнулся. – Я не буду вечно, шляра. Ты жди периодических сюрпризов, может, даже редких. Зато каких.

Он развернулся и ушёл, оставив меня стоять посреди коридора с трясущимися коленями.

Сейчас, с высоты взросления, я не понимаю, как можно было не наорать на него, не дать сдачи, не пойти жаловаться. Да хотя бы просто не ответить. Стоять и просто дрожать! Но в тот момент сказать хоть пару слов в ответ уже было подвигом, на который ушла последняя капля отваги. Остальное съел страх.

Кстати, из команды его не выперли. Наоборот, уже через год он станет капитаном юниорского состава и в этой роли пробудет весь десятый класс. И за всю эту схему с ключом никаких видимых последствий для него, кстати, так не было. Ни выговоров, ни записей в личное дело (которое так активно пророчила мне директриса), вообще ничего. Как с гуся вода. А ведь в его рюкзаке нашли тот самый долбаный ключ, когда проводили «досмотр» после скандала. То есть обвинение не было основано только на моих словах.

Но… ничего. Волшебство какое-то. Хотя позже я узнаю, почему ему все сходило с рук.

Усвоила за последующие два года одно: Акимов не прощает. И обещания сдерживает. Железно.

8 класс. Личный топ «сюрпризов».

Началось всё в тот же день, в середине октября. Потому что «привет, крыса» от половины школы – это была просто разминка, прелюдия.

Последним уроком у нас была физкультура, в зале. Я, как всегда, тянула до последнего, чтобы зайти в пустую раздевалку. Не то чтобы я боялась внимания Викули, просто не хотелось лишний раз связываться. Когда все уже разбежались, я подошла к своей ячейке. И обомлела.

Моя серая форма была украшена. Вернее, испорчена. На кофте, прямо на груди, алой краской из баллончика было выведено кривое, жирное: КРЫСА. На каждой штанине, от бедра до щиколотки, растянулось: ШЛЯРА. Краска затекла в ткань, расползлась уродливыми пятнами. Кроссовки, мои единственные нормальные кроссовки, были просто заляпаны этой краской.

Я стояла и смотрела на это. И что теперь делать?

Вышла к физруку, который готовил инвентарь.

– Я… я без формы. Забыла, – сказала я тускло и растерянно.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Соболева, ты обнаглела совсем? – проворчал он. – Нет формы – двойка в журнал.

Я просто кивнула. Двойка. Это было ничто по сравнению с тем, что ждало бы дома, если Тамара увидит еще это художество.

Но и это было не всё. Когда я после дополнительных занятий и продленки спустила в гардероб, то обнаружила, что куртку постигла та же участь, что и спортивный костюм. Вся спина была испещрена «ШЛЯРА ШЛЯРА ШЛЯРА», на рукавах – «КРЫСА», на груди, прямо на молнии, – «Я». Получилось: «Я КРЫСА». Как остроумно, блин.

Хорошо, что на улице уже стемнело, и арт-перформанс на моей куртке не так бросался в глаза. Хорошо, что у меня была ещё одна куртка, которую я привезла из Мурманска. Хорошо, что когда я вернулась домой, Тамары не было – она ушла с Мирой к подруге.

Я свернула испорченную куртку и быстро засунула её под кровать. На следующий день, по пути в школу, выкинула пакет с курткой, костюмом, кроссами в переполненный мусорный бак.

Улики уничтожены

С формой было сложнее. Да, я ее выбросила, но понимала – надо что-то придумать. Запасной в моем скудном гардеробе не было. У меня были кое-какие деньги. В итоге все их я потратила на новую форму и кроссы.

Но это меня не спасло от главного – от двойки по физре. Запись в электронном дневнике Тамара, разумеется, увидела. Её реакция не заставила себя долго ждать

– ДВОЙКА?! – её крик пробил даже дверь моей комнаты. – Ты, бессовестная, ещё и прыгать на физре разучилась?!

Она не стала слушать никаких объяснений. В её мире не было забывчивости, была только лень и злой умысел. Она ворвалась в комнату с эмалированным ведром в руках. В ведре была грязная, мыльная вода после мытья полов.

– Раз такая неблагорарная свинья, в грязи и спи! – крикнула она и с размаху выплеснула всё содержимое ведра на мою кровать. Простынь, одеяло, подушка – всё мгновенно пропиталось мутной водой.

Я стояла, остолбенев, глядя на это болото.

– А теперь убирай! – скомандовала Тамара. – Чтобы ни капли! И на полу тоже!

Я, плача от унижения и бессилия, опустилась на корточки и начала собирать воду тряпкой, выжимать её обратно в ведро. Тамара стояла надсмотрщицей, скрестив руки на груди. Потом, когда я потянулась за тряпкой, она пнула меня ногой в бок. Не сильно, но ощутимо.

– Шевелись быстрее!

В ту ночь я спала на полу, на одеяле, которое нашла в шкафу. И думала: вот оно. Вот оно настоящее наказание. Не дурацкие надписи краской. А вот это.

Вплоть до осенних каникул я до смерти боялась, что Акимов снова испортит что-то из моей одежды. Но у него была еще одна черта – он старался не повторяться.

Он вообще со мной почти не заговаривал. Всю грязную работу, все словесные унижения взял на себя его друг Мон. Тот, с невозмутимым лицом, мог остановиться рядом и на протяжении минуты, монотонно, как прогноз погоды, перечислять, насколько я никчёмная, страшная и тупая. В последующие годы тоже. Акимов в этом плане не марался. Он был, скорее, режиссёром-постановщиком, а не актёром. Заговаривал со мной крайне редко, но каждый раз – коротко, тихо и до дрожи в коленях.

Совсем скоро аступили осенние каникулы. Я не знала, что хуже: быть в школе и ждать очередного выкидона Акимова или находиться дома под прицелом Тамары. И то, и другое было не айс. Поэтому каникулы спасением не стали. Зато я катастрофически много времени проводила с Мирой. А Тамара, на моё счастье, катастрофически много времени проводила вне дома – в салонах, у подруг, в кафе. Мира сначала хныкала: «Где мама?». А потом ей уже было и не особо интересно, почему мама с ней так мало гуляет и так мало играет.

Ведь была я.

Следующего «сюрприза» от Акимова долго ждать не пришлось. В ноябре, в один из воскресных дней, я гуляла с Мирой недалеко от ледового дворца спорта. Мы сидели в небольшом скверике, почти пустом. Рядом стояла прогулочная коляска, а Мира, закутанная в розовый комбинезон, копошилась на лавочке, собирала жёлтые кленовые листья и с важным видом показывала их мне: «Ня!»

Краем глаза я заметила фигуру с огромной спортивной сумкой через плечо. Акимов. Он шёл с тренировки по противоположной дорожке, уткнувшись в телефон. Потом поднял голову, и взгляд его скользнул по нам. Он сначала замер, и на его лицо на секунду вернулось то странное, заинтересованное выражение, которое я видела в первые дни нашего знакомства. Он даже сделал шаг в нашу сторону. Потом резко помотал головой, будто отгоняя наваждение. И на лице появилась знакомая, злобная усмешка. Он поднял руку, отсалютовал мне ею и зашагал прочь.

Я почувствовала неприятную тяжесть в животе. Это не к добру.

Так и оказалось. После выходных по школе ураганом пронёсся слух. Новый, бомбический. Что я – малолетняя мать. Что вот она, истинная причина моего переезда: в Мурманске все знали про моего «ребёнка», и позора было не избежать. Что обо мне даже статьи в местных пабликах писали – мол, девочка-подросток забеременела в 11 (!) лет. И кто-то (я даже не сомневалась кто) умудрился подделать скриншот такой «статьи», с датой, логотипом какого-то левого новостного портала и даже слегка размытой «фотографией». И разместить его везде, где можно. В школьных пабликах, в общих чатах. И за три дня это дерьмо настолько разлетелось и обросло такими дичайшими подробностями, что учителя и директриса были вынуждены реагировать.

Тамаре пришлось прийти в школу. Я наблюдала за ней, сидящей в кабинете у директрисы, из коридора. Она расположилась с идеально скорбным и праведным лицом. На столе лежало свидетельство о рождении Миры, распечатанные фотографии Тамары с огромным животом, фото с выписки, где она, отец и крошечная Мира. Она говорила тихим, дрожащим от «возмущения» голосом:

– Я даже не знаю, откуда такие гнусные сплетни… Мира моя дочь, моя кровиночка. А Ярослава – моя падчерица, она просто помогает с сестрёнкой. Она у нас самая добрая, самая послушная девочка. Готова предоставить любые справки, пройти любые проверки! Я требую найти источник этой клеветы и наказать!

Я стояла за дверью, и у меня от её игры аж рот приоткрылся непроизвольно. Браво. Просто браво. Оскар, несите Оскар срочно! Или хотя бы золотую пальмовую ветвь…

Директриса успокаивала мачеху, говорила, что в школе разберутся, что не допустят распространения лжи. Тамара вышла из кабинета, кивнула мне скорбно, взяла под руку и повела по коридору, изображая заботливую мамашу. А как только мы вышли за школьные ворота, её лицо исказила гримаса настоящей, неподдельной ярости.

Дома начался ад. Не просто скандал, гораздо-гораздо хуже.

– Ты! – она шипела, загоняя меня в угол прихожей. – Ты своими выходками позоришь меня на весь город! Мне, взрослой женщине, пришлось оправдываться, как какой-то девчонке! Из-за тебя меня там, наверное, смешивали с грязью! А вдруг в других школах уже знают? Или до соседей дошло? Ты думала об этом?!

Я пыталась объяснить, что я не при чём, что это травля. Но мои слова разбивались о стену её бешенства.

– Молчать! Всё из-за тебя! Вся гадость из-за тебя идёт! Ты – как гниль, которая всё заражает!

В тот вечер Тамара впервые наказала меня по-настоящему.

Раньше были толчки, пощёчины, пинки, выкручивание рук. Было больше унизительно, чем больно, но это было как бы «в пределах». Теперь эти пределы рухнули.

В ее арсенале появились две новые вещи: скакалки (самые обычные) и широкий ремень от какого-то старого кожаного плаща, с огромной металлической бляшкой. Про ремень мне еще предстояло узнать. А вот со скакалкой я познакомилась.

– Будешь знать, как позорить семью, – прорычала она.

И начала бить. Не просто шлёпать. Она размахивалась и хлестала со всей силы. Скакалка со свистом рассекала воздух и больно, жгуче прилипала к телу. По спине, по бокам, по бёдрам, по заднице. Я пыталась закрыться руками, свернуться калачиком на полу в коридоре. Мне попадало по пальцам рук. От боли я выла, не могла сдержаться. Она била и била, её лицо было багровым от напряжения. Один удар пришёлся по животу – от него перехватило дыхание. Я уже не плакала, я хрипела, задыхаясь.А еще боялась, что Мира проснётся и увидит. Но, к счастью, она спала крепко за стеной.

Мне казалось, что Тамара не остановится и добьет меня. В какой-то момент я даже искренне этого захотела…

Эти пара минут казались вечностью. Потом женщина стояла надо мной, тяжело дыша, скакалка болталась в её руках.

– Только попробуй отцу пожаловаться, – прошипела она хрипло. – Только попробуй, тварь. мало не покажется.

Я лежала на холодном паркете и чувствовала, как по всему телу горят полосы.

В следующие три дня я в школу не ходила. Не потому что Тамара пожалела или я не могла двигаться. Физическая боль, как я потом поняла, – вещь интересная. Она отступает почти сразу. Зато на спине и ногах расцвели сине-багровые полосы. Но главное – она попала мне по пальцам, когда я пыталась прикрываться. А пальцы в школе не скроешь. Не в перчатках же сидеть на уроках.

Этот эпизод, видимо, стал для неё уроком. Впредь она наказывала меня «более аккуратно» – старалась не оставлять следов на видных местах. Предпочитала спину, бока, те места, что точно скроются одеждой.

А во мне в ту ночь что-то надломилось окончательно. Ни один «сюрприз» Акимова, даже самый изощрённый, не мог сравниться с холодным ужасом того, что ждало меня дома. И впоследствии я боялась уже не столько того, что выкинет Акимов, а того, какая расплата ждёт меня на пороге квартиры.

И что выберет Тамара для наказания на этот раз: скакалки или уже ремень.

Название главы – строчка из песни Miyagi «Marlboro»