Читать книгу Жена (шейха) поневоле - - Страница 4

Семь дней.

Семь дней безупречного мраморного ада, расписанного по минутам. Семь дней жизни в ритме, заданном тихими шагами Фариды и беззвучным движением стрелок на антикварных часах. Лейла посещала библиотеку (огромную, пыльную, с книгами, запертыми за стеклом витрин), гуляла по внутреннему саду (всегда в сопровождении безмолвной служанки), сидела на уроках этикета с мадам Иветт, чей французский акцент был острым, как лезвие бритвы, а взгляд высказывал больше, чем слова: «Дикарку нужно обтесать».

Он был призраком. Присутствующим отсутствием. Она чувствовала его, как чувствуют надвигающуюся грозу – по напряжению в воздухе, по тому, как слуги замирали, заслышав вдалеке звук его шагов. Его запах – сандал, холодный металл и дорогая кожа – иногда витал в коридорах. Однажды она увидела его со второго этажа: он шел через внутренний двор в сопровождении двух мужчин, что-то отдавая короткими, резкими фразами. Он даже не поднял головы.

Он вычеркнул ее из своего мира. И это было хуже любого наказания. Это говорило о том, насколько она незначительна.

Но сегодня был восьмой день. И у Лейлы был план.

Правило второе гласило: «Вы не покидаете территорию дворца и сада без личного разрешения Его Высочества и сопровождения охраны». Библиотека и зимний сад находились в пределах «территории дворца». А между ними, согласно плану, который она выпросила у слишком разговорчивого молодого садовника, был внутренний дворик с лимонными деревьями. Ничего особенного. Но оттуда, через арку для обслуживания, можно было увидеть не стену, а узкую аллею, ведущую, судя по всему, к гаражному комплексу. Место, куда, по ее расчетам, не дотягивались камеры, сосредоточенные на главных входах и периметре.

Ее цель была не сбежать. Это было пока невозможно. Ее целью было нарушить правило. Сделать это осознанно, дерзко, и чтобы он узнал. Не от слуг. Не из доклада охраны. Она хотела, чтобы нарушение было настолько очевидным, что его принесли бы ему на блюдечке. Она должна была заставить его обратить на нее внимание. Даже если это внимание будет гневом. Любая эмоция была лучше этого ледяного небытия.

Мадам Иветт закончила урок на полчаса раньше – у нее разболелась голова. Лейла, с безупречным видом послушной ученицы, направилась в библиотеку. Фарида, как обычно, последовала за ней на почтительном расстоянии. В библиотеке Лейла взяла с полки томик старых арабских поэтов (жест, который, как она надеялась, позже сочтут «романтичным порывом») и, сделав вид, что увлеклась чтением у окна, мягко сказала:

– Фарида, у меня слегка кружится голова от духоты. Я пройдусь до зимнего сада через лимонный дворик. Подожди меня здесь, пожалуйста.

Фарида нахмурилась. Это было отклонение от маршрута.

– Ситти, дворик не предназначен для…

– Это внутренний дворик, – мягко, но настойчиво прервала ее Лейла, глядя прямо в ее глаза. – В пределах территории. И я буду там ровно десять минут. Мне нужен воздух. Или ты хочешь, чтобы мне стало плохо здесь, и тогда придется беспокоить Его Высочество вызовом врача?

Она сыграла на страхе слуг перед любым беспокойством для хозяина. Фарида заколебалась, затем кивнула.

– Десять минут, ситти. Я буду ждать здесь.

Первый барьер был взят.

Лейла вышла в коридор, свернула за угол и, убедившись, что за ней не следят, почти побежала к узкой двери, ведущей в лимонный дворик. Сердце колотилось где-то в горле, но в груди горел странный, ликующий огонь. Она толкнула тяжелую дверь.

Солнце ударило в глаза. Запах цитрусов, нагретой земли и жасмина обволок ее. Дворик был маленьким, уютным, залитым светом. И абсолютно пустым. На противоположной стороне была та самая арка, затянутая железной решеткой, но не на замке, а на простом засове – для прохода обслуживающего персонала.

Она перевела дух и шагнула к арке. Ее ладони были влажными. Она толкнула решетку. Скрип показался ей оглушительным. За аркой открывалась та самая аллея, вымощенная булыжником, по краям которой стояли высокие кипарисы. Вдали виднелись белые стены гаражей. Ни души.

Лейла переступила порог. Она стояла теперь на аллее. Технически, это все еще была территория дворцового комплекса. Но согласно правилам, ее зоной были только дворец и сад. Эта служебная аллея уже была нарушением. Явным и очевидным.

Она сделала пять шагов. Десять. Камень под тонкой подошвой ее балеток был шершавым и горячим. Она вдохнула воздух, который пах не розами из сада, а бензином, пылью и… свободой. Мнимой, крошечной, но такой сладкой.

Именно в этот момент из-за угла гаража вышел человек. Не слуга в ливрее. Охранник. В темной форме, с рацией на плече. Его глаза, скрытые темными очками, мгновенно нашли ее. Он замер на секунду, очевидно, обрабатывая несоответствие картинки: женщина в дорогом, но простом платье цвета слоновой кости, одна, в зоне, куда гости никогда не заходят.

Лейла не побежала. Не испугалась. Она повернулась и медленно, с достоинством, пошла обратно к арке. Она слышала, как охранник что-то говорит в рацию, его голос был приглушенным, но быстрым.

Она вернулась в лимонный дворик, прошла через него и скользнула обратно в дверь. Ее десять минут истекли. В библиотеке Фарида нервно перебирала край своего платка. Увидев Лейлу, она почти вздохнула с облегчением.

– Вы вернулись, ситти.

– Да, воздух помог, – улыбнулась Лейла, и в ее улыбке была неподдельная искренность. Потому что она помогла. Ощущение крошечного, но собственного выбора было лучше любого лекарства.

Она провела остаток дня в ожидании. Обед прошел как обычно. Послеобеденный «отдых». Но в воздухе уже висело напряжение. Слуги сновали бесшумно, но их взгляды стали скользить по ней чаще, с любопытством и страхом.

Шторм нагрянул вечером.

Ее не вызвали к нему. Он пришел сам.

Дверь в ее покои открылась без стука. Он вошел так, как будто всегда входил сюда – хозяин, входящий в свою собственность. Он был в темных брюках и простой белой рубашке с расстегнутыми двумя верхними пуговицами, рукава закатаны до локтей. Он выглядел… земным. И от этого еще более опасным. Его лицо было невозмутимым, но в золотых глазах бушевал холодный огонь.

Фарида, бледная как полотно, мелькнула за ним в дверях и тут же исчезла, притворив створки.

Лейла стояла у камина (ненастоящего, декоративного), делая вид, что читает. Она медленно опустила книгу и встретила его взгляд. Не опустив глаз.

– Ты гуляла сегодня, – сказал он. Не вопрос. Констатация. Его голос был тихим, низким, и от этого каждый звук обретал вес.

– Да, – ответила она так же просто. – В лимонном дворике. Там чудесно пахнет.

– Через служебную арку. На аллею к гаражам. – Он сделал шаг вперед. Пространство между ними наполнилось электрическим треском. – Ты нарушила правило.

– Я подышала воздухом, – парировала она, поднимая подбородок. – В пределах территории.

– Не в твоих пределах. – Он был уже в двух шагах. От него пахло днем, властью и едва уловимым гневом. – Ты вышла за обозначенные границы. Сознательно.

Лейла отложила книгу на мрамор камина. Звонкий стук прозвучал вызовом.

– А что в этом такого страшного? Я не пыталась сбежать. Я просто… пошла туда, где мне не разрешено. Разве твоя власть так хрупка, что не выдержит нескольких шагов твоей жены по булыжнику?

Его рука взметнулась так быстро, что она не успела отпрянуть. Но он не ударил ее. Он с силой опустил ладонь на каминную полку рядом с ней, загородив ее собой. Стальная хватка его другой руки обхватила ее подбородок, заставив смотреть вверх, прямо в эти горящие янтарные глубины.

– Моя власть, – прошипел он, и его дыхание обожгло ее кожу, – зиждется на порядке. На правилах. На том, что слово, раз сказанное, становится законом. Ты сегодня не просто вышла на аллею. Ты плюнула на мой закон. Публично. Охрана видела. Слуги знают. Ты думаешь, это просто шалость?

Его пальцы слегка сжали ее челюсть. Больно, но не жестоко. Унизительно.

– Я думаю, – выговорила она сквозь стиснутые зубы, – что, если ты держишь жену в клетке, ты должен быть готов к тому, что она будет раскачивать прутья.

В его глазах вспыхнуло что-то новое. Не просто гнев. Интерес. Жестокий, хищный.

– Раскачивать прутья? – он усмехнулся, и это было страшнее крика. – Милая моя, ты даже не понимаешь, из чего сделаны прутья твоей клетки. Ты хочешь внимания? Хочешь, чтобы я заметил тебя? Поздравляю. Ты этого добилась.

Он отпустил ее подбородок, но не отошел. Его взгляд скользнул по ее лицу, губам, дрожащим от возбуждения и ярости, шее, где, она знала, пульсировал живой нерв.

– За нарушение правил полагается наказание. Лишение привилегий.

– Каких? – бросила она вызов. – Прогулок по саду, который мне ненавистен? Уроков этикета с той… с той француженкой?

– Нет, – он отрезал резко. – Ты лишаешься библиотеки. И зимнего сада. На неделю. Твоим миром отныне будут только эти покои и внутренний дворик под окнами – под присмотром. И… – он сделал паузу, давая словам упасть, как камням, – обязательный ужин в эту пятницу отменяется.

Последнее ударило неожиданно и больно. Эта жалкая, формальная встреча была хоть каким-то намеком на контакт, на возможность… что? Уколоть его? Увидеть? Теперь и этого не будет.

Она попыталась скрыть укол, но он все увидел. Всегда видел.

– Разочарована? – его губы искривились. – Ты хотела игры. Начинаем играть. Но помни, правила устанавливаю я. И ставки тоже. Твоя следующая выходка будет стоить тебе дороже. Гораздо дороже.

Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по ней с головы до ног, оценивающе, холодно.

– Приятного вечера, Лейла. Наслаждайся… своим воздухом.

Он развернулся и ушел. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком.

Лейла стояла, прислонившись к камину, дрожа всем телом. Не от страха. От адреналина. От ярости. От странного, пьянящего чувства. Она заставила его прийти. Заставила говорить. Заставила коснуться ее.

Он думал, что наказал ее. Лишил библиотеки и ужина. Он не понимал, что дал ей нечто гораздо более ценное.

Он показал ей, где проходит граница его терпения. Показал, что его можно вывести из состояния ледяного равнодушия. И, самое главное, он признал в ней противника. Не вещь. Не трофей. А того, кто может «раскачивать прутья».

Она подошла к окну, выходящему в тот самый внутренний дворик – ее новую, уменьшенную территорию. Сумерки окрашивали небо в цвет синяка. Где-то в глубине дворца, в его крыле, зажигались огни.

Он был прав. Это была игра. И она только что сделала свой первый ход. Неумелый, дерзкий, дорого стоивший.

Но игра была начата. И Лейла улыбнулась в темнеющее стекло, отражавшее ее горящие глаза. Теперь она знала: его лед можно растапливать. Даже если для этого нужно обжечься.

Неповиновение было посеяно. И оно дало первый, ядовитый и такой желанный росток.