Читать книгу Отчетный концерт - - Страница 3

Столовая гимназии была рассадником сплетен, комплексов и тошнотворной еды. Только когда приезжала комиссия, тут готовили что-то съедобное, не похожее на помои, которые называли «сбалансированным питанием». Запах, который чувствовался еще на подходе к двустворчатой двери, сейчас, в пустых школьных стенах, царил в каждом углу первого этажа. Это был тяжелый перегар общепита: смесь старого прогорклого жира, сырого мяса, переваренной капусты и едкого аммиака. Так пахли половые тряпки, которые по полгода не просушивают в темных каморках. Недалеко от входа под низко свисающей противно гудящей лампой стоял длинный стол. На нем – девять тарелок, накрытых серебряными колпаками-клошами.

– Господи, чем тут несет? – Эля брезгливо прикрыла нос рукавом своей дорогой кофты. – Как в привокзальной чебуречной.

– Хуже, – Таня, привыкшая к запахам сырой глины и гипса, принюхалась. – Так пахнет в мясном цеху, когда холодильники отключают.

Стефанию усадили на крайний стул. Она была похожа на тряпичную куклу: голова свешена набок, изо рта тянулась тонкая ниточка слюны. В тусклом свете лампы ее лицо казалось зеленоватым. Остальные девочки рассаживались медленно, озираясь на собственные тени, гуляющие по углам огромного зала.

– Приятного аппетита, элита, – голос раздался внезапно, заставив Соню вздрогнуть и несмело ухватиться за спинку стула. – Вы привыкли, что вам подают успех на золотом блюде. Но успех имеет вкус. И сегодня это вкус вашего прошлого.

Кристина, сидевшая напротив Лики, медленно протянула руку к своему клошу. Ее пальцы в запекшейся крови мелко дрожали, будто пытались отчеканить морзянкой короткое, никем не замеченное SOS.

– Черт с ним, – выдохнула она и резко сорвала крышку.

По столу пополз тяжелый, приторный дух. На тарелке Кристины лежал огромный, граммов на пятьсот, кусок сырой печени. Он был темный, почти черный, в лужице мутной сукровицы.

– Откройте все, – скомандовал голос.

Раздался нестройный скрежет металла. Девять тарелок. Девять порций сырой плоти. У Сони на тарелке лежал крошечный, почти прозрачный обрубок, размером с фалангу пальца. У Эли – жилистый кусок с белесыми прожилками жира.

– Это ваш «Вес греха», – голос стал вкрадчивым, почти интимным. – Лика, ты ведь знаешь, почему у тебя порция больше, чем у Сони? Потому что твоя ложь Глебовне весит ровно триста граммов. Столько стоит твой диплом, купленный за молчание о том, что происходило в кабинете директора после уроков, когда ты докладывала о проступках каждой ученицы под запись.

Лика почувствовала, как к горлу подкатила горячая тошнота. Она посмотрела на свой кусок – скользкий, блестящий, он казался живым.

– Ты врешь… – прошептала она.

Она не подняла глаз на камеру, словно боясь встретиться взглядом с тем, кто знал ее насквозь. Вместо этого ее рука машинально дернулась к шее, и Лика с силой сжала в кулаке дешевый серебряный крестик. Тонкие края металла больно впились в ладонь, но эта физическая боль была единственным, что удерживало ее от того, чтобы не сползти под стол прямо сейчас.

– Правило простое, – голос проигнорировал ее. – Вы не выйдете отсюда, пока тарелки не будут пустыми. Но предупреждаю: в одну из порций добавлен сильный аллерген. Анафилактический шок наступит через шестьдесят секунд после первого проглатывания. Одна из вас умрет, чтобы остальные могли насытиться своей правдой.

Эля посмотрела на свой кусок. Ее затрясло.

– Я не буду это жрать! Это помои! Это… это противно! – она сорвалась на визг, ее идеальный макияж поплыл от слез. – Майя, скажи ему! Сделай что-нибудь!

Майя, которая все это время пристально рассматривала куски мяса, вдруг поправила очки и наклонилась к тарелке Эли. – Видишь эти белые вкрапления? – тихо спросила она. – Это не жир. Это личинки… или яйца паразитов.

Элю вырвало прямо на скатерть, рядом с тарелкой. Звук был хлюпающим и унизительным.

– У вас десять минут, – напомнил голос. – Или я включу систему орошения. Но вместо дезинфектора будет распыляться щелочь. Решайте, кто из вас самая голодная.

Кристина вдруг взяла вилку. Рука ее больше не дрожала. Она посмотрела на Лику с какой-то безумной, изломанной улыбкой. – Знаешь, Лик… А я ведь реально голодная. Столько нервов потратила, пока ты меня кусала.

Она отрезала огромный кусок и, не жуя, затолкнула его в рот. Кровь брызнула ей на подбородок, стекая на белый воротничок блузки. Лика смотрела на это, и ей казалось, что она смотрит кадры из дешевого хоррора, который крутят в пустом кинотеатре.

– Ну? – прошамкала Кристина, проглатывая мясо. – Чего сидим? Кого ждем? Смерти? Она уже здесь.

Майя пристально изучала порции. Ее взгляд скользил от искромсанной разбухшей печени на тарелке Кристины к крошечному «обрубку» у Сони.

– Это логика распределения рисков, – подала голос Майя. Ее тон был таким будничным, что в этом затхлом зале он пугал сильнее крика. – Если это «Вес греха», то система хочет, чтобы самая «чистая» из нас пострадала с наибольшей вероятностью. У Сони аллергия на арахис и белок ореха. В этот кусок можно ввести концентрат так, что визуально он не изменится.

Лицо Кристины скрывалось отвращением, она продолжала жевать, пока ее челюсть не сжалась так, что послышался хруст.

– Ты можешь хоть на секунду заткнуть свой гребаный процессор? – процедила Кристина, небрежно размазывая багровые липкие капли вдоль подбородка. – Твои вероятности сейчас значат меньше, чем это дерьмо на тарелке. Вместо того чтобы высчитывать концентраты и строить теории, лучше бы просто начала жрать свою порцию требухи. Меньше думай, Майя, – больше глотай.

Кристина демонстративно ткнула вилкой в свой кусок, разрывая пористый кусок гладкой печени с такой яростью, будто это была плоть самой Майи.

Майя даже не повернула головы. Она никак не отреагировала на выпад: ни вздрогнула от резкого звука вилки, ни изменилась в лице от оскорбления. Ее игнорирование было абсолютным, почти физически ощутимым, словно Кристина была не человеком, а помехой в радиоэфире, шипением белого шума, который не заслуживает внимания.

Соня побелела. Ее мелко трясло от вида «фаланги пальца» на тарелке. – Нет… я не могу. Я же умру сразу. Лика, Майя, пожалуйста…

– Жри, мелкая, – проглотив очередной склизкий кусок, Кристина вытерла рот ладонью, оставляя на щеке розовый след. – Если ты не съешь, через семь минут нас всех растворит щелочью. Твоя жизнь против восьми. Тут не надо быть математиком, Соня.

Лика хотела возразить, но слова застряли в горле. В столовой стало невыносимо душно. Под потолком что-то щелкнуло, и из форсунок упали первые мутные капли. Ткань мгновенно зашипела, прогорая черными дырами.

Соня, всхлипывая и давясь слезами, взяла свой кусок. Она смотрела на девочек с такой мольбой, что Лике захотелось выколоть себе глаза. Балерина, пересилив себя, засунула мясо в рот и с трудом проглотила. Все замерли. Она посмотрела на Лику взглядом приговоренного к казни, который ищет в толпе хоть одно знакомое лицо.

– Лика, прости… – прошептала Соня. – Я так хотела… в Париж…

Десять секунд. Двадцать. Минута. Соня дышала. Часто, мелко, но дышала. Анафилаксии не было.

– Значит, голос не так предсказуем, – Майя разочарованно поправила очки. – Эксперимент продолжается.

Остальные начали есть. Это было отвратительное зрелище: элита гимназии, будущие звезды мировой сцены, сидели в спертой столовской вони и рвали зубами сырую плоть, боясь поднять глаза друг на друга. Только Эля сидела неподвижно. Ее тарелка была почти полной.

– Две минуты до активации системы, – напомнил голос.

– Жри, сука! – взвизгнула Таня, чей подбородок был измазан в сукровице. – Из-за тебя я не сдохну!

Эля зашлась в истерике. Ее безупречный фасад рухнул, обнажив нечто жалкое. – Вы все… вы все уродины! Жалкие, бездарные клуши! – закричала она, вскакивая со стула и опрокидывая его. – Посмотрите на себя! Кристина – безжалостный мясник! Лика – трусливая овца! Вы сидите и жрете падаль, как гиены! Я – голос этой страны, я не опущусь до этого!

Она задрала голову вверх, ища объектив камеры, и ее лицо перекосило судорогой бешеной, безвыходной самоуверенности.

– Слышишь ты, за микрофоном! Ты хоть знаешь, кто мой отец? Он тебя из-под земли достанет! Один его звонок – и эту богадельню сравняют с землей, а тебя скормят свиньям! Я не буду это жрать! Понятно?! Мой отец тебя уничтожит!

Над головами загудели насосы. Звук был нарастающим, как рев приближающегося поезда. Воздух наполнился химическим запахом, от которого запершило в горле. Лика увидела, как первая струя щелочи ударила в дальний угол зала, мгновенно превращая старые обои в склизкую кашу.

– Пять. Четыре… – голос был абсолютно бесстрастен, угрозы Эли канули в него, как камни в бездну.

Эля посмотрела на дымящуюся скатерть, на Кристину, которая продолжала методично жевать, глядя на нее в упор, и на свой кусок мяса. Весь ее «статус» и папины связи растворились в запахе аммиака. Страх смерти оказался сильнее гордыни. С диким, животным воплем она схватила мясо руками, запихнула его в рот целиком и начала неистово жевать, давясь и размазывая сукровицу по щекам.

– Один. Орошение отложено. Все условия выполнены.

Эля замерла. Она победно посмотрела на Кристину, пытаясь проглотить огромный ком, ее глаза лихорадочно блестели – она была уверена, что снова всех победила. Но вдруг ее лицо начало меняться. Кожа вокруг рта мгновенно стала багровой, а затем начала раздуваться. Она схватилась за горло, пытаясь вытолкнуть из себя кусок, но мышцы гортани уже сковал мертвый спазм.

– Ошибка, – тихо сказала Майя, глядя на часы. – Аллерген был в самом жилистом куске. Белок, имитирующий структуру личинок. Эля была последней ставкой голоса.

Эля повалилась на паркет, прямо в лужу собственной рвоты и сукровицы. Она не могла кричать, горло раздуло так быстро, что оно превратилось в тугой, пульсирующий узел. Она только хрипела, судорожно выгибая спину, как выброшенная на берег рыба. Ее пальцы, еще утром порхавшие над клавишами, то впивались в щели старого паркета, ломая ногти в кровь, то раздирали до крови шею.

Соня взвизгнула и шарахнулась к стене, закрывая рот ладонями. Ее вытаращенные глаза были полны безумного, детского неверия. Она смотрела на Элю и качала головой, беззвучно шепча: «Нет, это же игра, это просто глупый розыгрыш, сейчас она встанет». Таня, чье лицо было серо-зеленым от съеденного мяса, медленно попятилась, едва не сбив Майю. В ее взгляде не было жалости, только дикое, первобытное презрение к той, что оказалась слабее и «грязнее».

– Она реально умирает… – пробормотала Яна, не опуская камеру. Руки ее дрожали, но объектив продолжал жадно ловить каждый конвульсивный изгиб тела Эли. – Вы видите? Это не спецэффекты. У нее реально синеет лицо.

– Это… это за правду? – Лика сделала шаг вперед, ее ладонь сама собой потянулась к Эле, но Майя железной хваткой вцепилась ей в плечо.

– Не смей. Ты ей не поможешь, только сама подставишься под остатки щелочи, – Майя смотрела на Элю как на испорченный лабораторный образец. В ее глазах Лика прочла страшный приговор: Эля больше не человек, она – доказанная гипотеза.

Кристина прошла мимо бьющейся в конвульсиях Эли. Она даже не замедлила шаг, просто равнодушно переступила через ее руку, едва не задев пальцы носком тяжелого ботинка.

– Пойдемте, – бросила Кристина, и ее голос в гулком зале прозвучал как удар хлыста. – Одной конкуренткой меньше. В этой игре выживают только те, кто умеет вовремя заткнуться. Хватит смотреть, концерт окончен.

Лика обернулась в последний раз, когда двери уже начали медленно со скрежетом закрываться. Эля затихала. Ее роскошное лицо, которое должно было блистать в свете софитов лучших концертных залов и стадионов, превратилось в раздутую синюю маску. Из глаз текли слезы, прокладывая чистые дорожки сквозь грязь и рвоту на полу. Золотая девочка, голос страны, лежала в кислой луже, а над ней все так же противно и ровно гудела лампа, которой было абсолютно все равно, кто под ней умирает.