Читать книгу Отчетный концерт - - Страница 4

Эля появилась в гимназии в середине десятого класса, как кричащая реклама казино, выскочившая в середине нудного кино на пиратском сайте. Идеальные зубы, «умные» часы на тонком запястье и аромат, который Лика возненавидела с первой секунды: тяжелый, приторный, пахнущий вишней и заграничным лоском.

Ее невзлюбили сразу, всем скопом, словно коллективный иммунитет лощеной лишь на показах гимназии выставил кордон против инородного тела. Она была «слишком»: слишком дружелюбной, слишком беззаботной, слишком счастливой. В мире, где успех выцарапывали когтями, Эля получила его по праву рождения. Ее папаша, Аркадий Борисович, не просто отстегивал за дочкино просвещение. Он был «благодетелем», мифическим атлантом, на чьих плечах держался свежий пластик и линолеум Актового зала. Глебовна на каждом сборище совала этот ремонт всем под нос, как причастие, и сладко, по-змеиному щурилась на Элю, будто та была не десятиклассницей, а живой иконой привалившего школе счастья.

Как старосте Лике не повезло столкнуться с ней в первый же день. Сроки по отчету о посещаемости горели синим пламенем, а тут еще на шею мертвым грузом повесили новенькую – эту самую Элю. Таскаться с ней по жилблоку совсем не хотелось, база глючила, а Глебовна обещала «снять шкуру» и лишить повышенной стипендии – единственного, на что Лика могла покупать себе новые колготки вместо тех, что уже трижды зашивала по шву. Учебное крыло давно опустело, а от напряжения и голода у Лики перед глазами плыли красные пятна.

– Боже, ты выглядишь так, будто сейчас упадешь в обморок прямо на эту клавиатуру. – Эля подошла сзади, обдав Лику запахом вишневого ликера и новой кожи.

Ей не нужно было спрашивать разрешения. Эля просто положила свои холеные руки на плечи Лики. В мониторе тут же отразился блеск нюдового шеллака на ногтях, о котором только начинали писать в модном глянце.

– Дай сюда. – Эля мягко, но властно отодвинула Лику.

Она вытащила из сумки Prada тонкий, ослепительно сияющий iPad – в гимназии такой не все даже на картинках видели. А на фоне допотопного, хрипящего ноутбука Лики, который грелся так, что обжигал колени, этот гаджет казался магическим зеркалом. Эля привычным жестом скользнула пальцем по экрану, открывая «программку».

– Папа поставил мне софт, который сам все подтягивает через сервер. Это облачное управление, Лик. Его в нашей дыре еще лет десять не увидят.

Лика стояла рядом, чувствуя себя неуклюжей и «дешевой» в своей застиранной блузке с желтоватым пятном у ворота, пока Эля, почти не глядя на экран, в несколько касаний сводила таблицы, на которые у нее ушла бы вся ночь.

Она смотрела, как новенькая легко расправляется с цифрами, поправляя золотой браслетик с шармами из Женевы, куда на гастроли мечтали попасть почти все местные, – метку мира, где не зашивают колготки. Эля была в этой школе лишь транзитом, ее мысли уже давно пересекали небо над Атлантикой, стремясь в Штаты, в какой-нибудь залитый солнцем колледж, подальше от этой серости и жженого пластика.

– Отдохни. Тебе нужно выпить нормального кофе, а не этот растворимый мусор из автомата. – Эля поставила перед ней термос из розового золота. – Пей. Это кона-кофе с Гавайев. Папе присылают лично.

Лика сделала глоток, вкус был таким глубоким, плотным и дорогим, что ей стало физически тошно от осознания пропасти между ними. Зачем Эля помогла ей? Ради чего? Тут ничего не делают «просто так», даже если это дается так легко, между делом, просто нажатием кнопки новомодного гаджета, стоившего как годовая зарплата Ликиной мамы.

Эля собирала вещи, и, точно невзначай, так же между делом, она обернулась и добавила, поправляя Лике воротничок:

– И купи себе нормальный дезодорант, дорогая. В нашем деле запах пота – это признак профнепригодности. Папа говорит, что успех пахнет только чистотой.

Она не хотела обидеть. Она просто искренне верила, что дает ценную инструкцию по эксплуатации жизни. И эта ее снисходительность жгла Лику сильнее, чем если бы Эля открыто над ней посмеялась. Лика тогда до боли сжала свой серебряный крестик, чувствуя, как внутри закипает темная, липкая зависть, которую она потом неделями пыталась вытравить из себя молитвами в пустом репетиционном зале.

Но по-настоящему страшно стало во время подготовки к окружному фестивалю. Стефания написала сложнейшую хоровую партитуру на латыни, а Майя – методичная, сухая, как логарифмическая линейка, – готовила партию солистки три года. Она высчитывала каждый вдох, она тренировала связки так, будто это был олимпийский заплыв. Это был ее шанс выйти из тени математических формул и доказать, что она тоже умеет чувствовать.

За неделю до выступления Аркадий Борисович заглянул на репетицию. Через час Глебовна вызвала Майю в кабинет. – Майечка, у тебя прекрасный академический голос, но Элечке нужно… понимаешь, ей нужна сценическая разминка. Перед следующими гастролями в Женеву. Ты попоешь в бэк-вокале, или как там у вас называется, хорошо? Ты же у нас умница.

Майя стояла перед дубовым столом, глядя в одну точку. В голове крутился расчет: три года – это более тысячи дней репетиций. И все они только что были обнулены одним коротким разговором. То, что для Майи было пределом мечтаний, делом всей жизни и единственным шансом увидеть мир за пределами этого серого города, для Эли было «следующим». Обыденным. Очередным пунктом в плотном графике между шопингом и визитом к косметологу. Пока Майя грезила о гастролях как о спасении, Эля примеряла их как новое платье, которое наденет всего раз.

Майя кивнула – коротко, по-солдатски – и вышла из кабинета. Ей ничего не оставалось, кроме как подчиниться.

На репетициях ее больше не видели. Тогда, только выйдя из кабинета директора, она свернула в темное крыло гимназии. Заперлась в каптерке, среди вонючих резиновых матов и старых деревянных лыж, пахнувших мазью и пылью. Там, в тесном пространстве, где ее никто не мог увидеть, Майя сползла по стене и зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Горькие, обжигающие слезы текли по ее лицу, разъедая покусанные губы солью. Она плакала так, как плачут только те, кто привык все держать под контролем – навзрыд, до спазмов в желудке. Именно там, среди спортивного хлама, она похоронила свою веру в справедливость.

Через полчаса она вышла оттуда с абсолютно сухими глазами и лицом, превратившимся в маску.

На фестивале Эля вышла на сцену в свете софитов. Она не знала, что Майя репетировала эту партию ночами до кровавого кашля. Эля просто пела – легко, технично, пусто. Она сияла в центре, пока Стеша дирижировала с застывшим лицом, а Майя стояла в третьем ряду хора, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались до крови в тонкую кожу ладоней. Эля даже подошла к ним после выступления: – Девчонки, мы были супер! Стеш, такая музыка… папа сказал, это почти уровень консерватории.

Она не подставляла Майю специально. Она просто не замечала людей под ногами, как не замечают случайную мошкару, расшибающуюся о лобовое стекло дорогого авто на полном ходу: досадный щелчок, короткий взмах «дворников» – и снова чистый, ослепительный горизонт.

Только в Яне, молчаливой, вечно прячущейся за объективом, Эля нашла жалкое подобие поддержки. Дружбой назвать это было сложно. Скорее, это был симбиоз двух одиночеств, где одна сторона нуждалась в обожании и хоть какой-то человечности, а другая – в защите и расчетливой выгоде.

Когда Эле требовалось свежее портфолио для кастингов, а Яне идеальная «фактура» для международного фотоконкурса, они сходились в пустом актовом зале. Эля позировала, Яна настраивала свет. С легкой подачи Эли ее отец выделил бюджет «на поддержку творческой молодежи» и купил Янке тяжелый, профессиональный зеркальник.

Для девочки из семьи с вечно задерживаемой зарплатой этот аппарат стоил как целая жизнь. С того дня камера буквально приросла к ней, став «третьим глазом». Яна смотрела на мир через видоискатель, потому что так реальность казалась всего лишь набором пикселей, которые можно отредактировать или удалить. Она была обязана Эле всем – своим статусом, своим творчеством, своей единственной ценной вещью. И это устраивало всех.

Но дома Элю ждал другой сценарий. После развода мать уехала в Милан, оставив дочери на прощание лишь коллекцию шелковых платков и совет «всегда держать лицо». Отец же смотрел на дочь как на «витрину» своих достижений.

– Любая инвестиция должна приносить прибыль, Эльвира, – бросал он ей за ужином, не поднимая глаз от котировок акций на экране планшета. – Твой голос – это не «дар божий», это просто инструмент. И ты должна уяснить это. Если дело не приносит нужных результатов, то оно схлопывается.

Он не верил в ее талант. Для него музыка была лишь «смазкой» для входа в нужные круги эстетов-толстосумов, которые купят любое фуфло задорого. Эля знала, что за любой промах отец просто спишет ее со счетов, как старое оборудование.

Она носила брендовые шмотки как броню, скрывая за ними девочку, которая больше всего на свете боялась, что «инструмент» сломается. Именно поэтому в столовой она так яростно кричала об отце. Не потому, что любила его, а потому, что его деньги были единственным гарантом ее существования. Без папиного чека Эля была лишь облаком дорогого парфюма в комнате, полной хищниц, которым она когда-то перешла дорогу, даже не заметив этого.