Читать книгу Феликс Мария Саманьего. Басни. Книга I - - Страница 1

Не думаю, что сильно погрешу против истины, назвав XVII век временем закладки новых основ: казавшаяся ещё недавно незыблемой старая картина мира ползла от кризиса к разложению, и, отказываясь от протезов религиозных догматов и костылей натурфилософии, человек рефлексирующий всё чаще обращался к систематизации эмпирического опыта, к тому времени достигшего критической массы, позволяющей осуществить переход из количества в качество. Век вспыхнул отсветом костра Джордано Бруно[1], чтобы упасть яблоком на голову Исаака Ньютона, век манил к звёздам Галилео Галилея и Джованни Кассини[2], Иоганна Кеплера[3] и Христиана Гюйгенса[4], удивлял «зверушками» Антони ван Левенгука[5]; декартово «Cogito ergo sum» находит отклик в опытах Блеза Паскаля[6], хотя волею судеб (а может быть и по прихоти биографов) два гения вынуждены быть представителями противоборствующих лагерей. Это был век первого шага науки от o[7] на Декартовой плоскости[8] до бесконечно малых Лейбница[9].

Нечто подобное происходило и в гуманитарных науках: практически каждый год открывались новые археологические артефакты почившей в бозе добрую тысячу лет назад Римской империи, что породило новый виток интереса к искусству классицизма, казалось бы, угасавшего после Возрождения: пожалуй, не найти эпохи с наибольшим количеством отсылок к античным авторам. Трагедии, комедии и фарсы на античные и околоантичные сюжеты писали все (даже предельно самобытный Мольер, заложивший, кстати, основы мирового театрального искусства как минимум на век вперёд, не избежал этой участи). Не обошли вниманием и малые формы: можно насчитать как минимум четверых крупных баснописцев Великого века: Антуан Фюретьер[10] (более известен своим произведением «Буржуазный роман»), Исаак де Бенсерад[11], Шарль Перро (более известен своими сказками) и вспыхнувший сверхъяркой звездой блистательной эпохи Жан де Лафонтен.

Влияние гениального француза на мировую литературу очень сложно переоценить, только в России можно насчитать более сорока переводчиков его басен: от Михайло Васильевича Ломоносова и Александра Петровича Сумарокова[12] до Самуила Яковлевича Маршака и Владимира Ефимовича Васильева[13] – и это далеко не полный список великих имён, вдохновлённых Лафонтеном на архиталантливые переводы; и конечно же, нельзя не отметить величайшего русского баснописца Ивана Андреевича Крылова, пересадившего Лафонтеновы сюжеты на благодатную русскую почву, придав им воистину народное звучание; так и напрашивается пример из науки, когда фраза Уильяма Гарвея[14] «Всё живое из яйца» через двести лет переродится в начала большой академической эмбриологии стараниями Карла Максимовича Бэра[15].

Однако не только на русскую литературу повлиял король французской басни; и в других странах были продолжатели традиций Жана де Лафонтена. Ныне поведаю я вам об испанском интерпретаторе творчества великого баснописца.

Феликс Мария Серафин Санчес Саманьего-и-Сабала родился 12 октября 1745 года в городке Лагуардия (провинция Алава, Страна Басков) в богатой дворянской семье. До 13 лет он обучался на дому, осваивая латынь, грамматику, читая и комментируя классиков; эти штудии определили его дальнейшую судьбу, возбудив в юноше интерес к литературе. После смерти матери Феликса в 1758 году отец отправил его учиться во Францию, в коллеж Байонны[16], место обучения большинства юношей из богатых и древних баскских родов; помимо религиозного образования в училище немалое внимание уделялось изучению древнеримской культуры и литературы; особенно часто читали Горация и Федра[17], отсылки к которым и позже будут присутствовать в произведениях классика. Окончив коллеж в 1763 году, юноша вернулся на родину, и, как полагается среди аристократов, новоиспечённого выпускника стали вводить в свет. Кончилось всё довольно нетривиально: вместе с дядей, патриотом и меценатом графом де Пеньяфлорида, Феликс принимает решение основать в Аскойтии Королевское Баскское Общество Друзей Страны, что и было сделано в 1764 году, а через 12 лет работы в Бергаре основывается Баскская Патриотическая семинария для дворянских детей, дабы юноши познавали свет учения недалече от домашних стен. Пусть слово «семинария» не смущает читателя; учебное заведение было вполне светским, причем на профессорско-преподавательский состав здесь не скупились: к примеру, химию преподавал Жозеф-Луи Пруст, тогда ещё молодой аптекарь, позже открывший закон постоянства состава вещества[18], облегчивший жизнь не одному поколению школьников. Сам Феликс Мария занимал вначале должность проректора и по совместительству преподавателя французского и литературы. Уже тогда басни Лафонтена входили в список обязательной литературы для изучения французского языка; как преподаватель литературы, Саманьего дополнил школьную программу баснями Эзопа и Федра.

Первая редакция басен Саманьего увидела свет в 1777 году, причём хвалебный отзыв на басни дал сам Томас де Ириарте[19], тогда уже весьма известный поэт, который вскоре напишет сборник «Басни о литературе»; окончательная редакция вышла в 1784 году. Сто пятьдесят семь басен скомпонованы в 9 книгах; сам Феликс Мария и не скрывал, что адаптировал басни гениального француза наряду с произведениями Эзопа, Федра и Джона Гея[20] (от себя могу добавить, что представительное количество сюжетов также взято из басен Валерия Бабрия[21]), а посему его роль в развитии испанской басни приближается к роли Лафонтена во французской литературе (тоже не только из Эзопа черпавшего сюжеты для своих басен: среди прочих источников встречается и Федр, и Петроний[22], и даже «Панчатантра»[23]). Тем интереснее изучать творчество просвещённого испанца, что и у нас, в России-матушке, есть целая плеяда баснописцев-переводчиков Лафонтена и гениев, адаптировавших Эзопа к реалиям российской действительности. Особняком среди сонма российских баснописцев стоит Иван Андреевич Крылов, поэтому его переводы Лафонтена обязательно фигурируют в приложениях, дабы наиболее ярко выразить примеры адаптации сюжета к русскому мироощущению (кто смог бы написать более по-русски, чем Иван Андреевич?), оттенив этим испанскую специфику перевода французского гения; однако на величайшем русском баснописце свет клином не сошёлся: работы и других представителей, от Александра Петровича Сумарокова и Александра Ефимовича Измайлова[24] до Аполлона Коринфского[25] и Ольги Чюминой[26] также представлены в качестве контрольных образцов при исследовании, к сожалению в виде отсылок, ибо порою пытаясь обеспечить удобство читателя доступом ко всем текстам в одной книге, переводчик (и составитель!) может ещё и незаслуженно получить клеймо плагиатора.

Хотя двадцать басен первой книги – скорее выборка с лёгкой претензией на репрезентативность, чем действительно репрезентативная выборка, уже можно сделать некоторые выводы. Чтобы правильно оценить тенденции и особенности перевода, необходимо понимать, что изначально басни написаны для студентов семинарии, ректором которой Феликс Мария Саманьего станет чуть позже; с одной стороны выпускники Дворянской Семинарии Бергары были представителями просвещённого дворянства (читай, класса-паразита, в силу концентрации колоссальных средств в своих руках вообразившего себя светочем культуры и образования), с другой же, будучи представителями малого народа (подобно корсиканцам или родственным баскам гасконцам во Франции), архаичные баски не отделяли дворянскую честь от воинской доблести (собственно, изначально дворяне были служивым сословием во всём феодальном мире), а также мирных подвигов (к примеру, в колонизации Калифорнии), поэтому правильность перевода заключалась, кроме всего прочего, в упрощении и обязательном включении морали в текст произведения. В качестве ярчайшего примера можно предложить басню «Орёл и скарабей»: в варианте Лафонтена мораль приглушена сказочным объяснением разной сезонности репродуктивных циклов орла и скарабея, у Саманьего же мораль «и слабый может отомстить» выведена на первый план. Лафонтенова маскировка морали небезосновательна: во время написания басни гениальный француз был в опале и пытался вернуть благосклонность Короля-солнца, написав поучительно-развлекательные апологи для дофина; демаскированная мораль могла бы напомнить его величеству о недавно закончившихся Фрондах и противоречила духу просвещённого абсолютизма. В случае же с Саманьего мораль сия весьма полезна для поддержания баскского национального самосознания.

Не менее показательна басня про осла и свина. Скорее всего, источником басни служит произведение Валерия Бабрия «Телёнок и бык»; смена лирических героев, как мы можем увидеть, и здесь обусловлена условиями написания: предисловие посвящено юношам, которых очень легко отождествить с молодыми телятами, ведомыми на заклание, а необходимо привить им трудолюбие взрослого быка, посему и был выбран главным героем осёл, уже бывавший рассудительным, смиренным и трудолюбивым мудрецом в баснях Ваде[27] и Буазара[28]; антагонист же осла – утопающий в роскоши боров, ведущий праздную жизнь; более отталкивающий образ, пожалуй, нельзя и придумать.

Тем же воспитательным эффектом обоснована модальность басни «Цикада и муравей»; вообще, сравнение оригинала и переводов – занятие весьма интересное, ибо даже при полном совпадении фабул оттенки могут нивелировать смысл и мораль вплоть до противоположного. Достаточно вспомнить отличия басен «La Cigale et la Fourmi» Жана де Лафонтена и «Стрекоза и муравей» Ивана Андреевича Крылова: если у Крылова муравей – мирный труженик, у которого вид промёрзшей стрекозы вызывает недоумение, то у Лафонтена – эдакий буржуа, ростовщик, который отказывает цикаде в силу её заведомой неплатёжеспособности. Совершенно отличного муравья от представленных двух являет Саманьего: у него над ростовщической жилкой мелкого буржуа превалирует желание поквитаться с не замечавшей его летом высокомерной лентяйкой, ныне вынужденной лебезить перед тем, кого когда-то презирала. И эту разницу мы видим в произведениях со схожей фабулой, а порою чуть ли не с идентичной канвой повествования! И как после такого не любить басни?

Ещё одна характерная особенность басен Феликса Марии Саманьего – их простота, причём упрощение, по всей видимости, сознательное, и заключается оно не только в лишении сюжета различного рода деталей, как то в баснях «Юноша и Фортуна» и VI («Лев и человек»); можно было бы примером упрощения представить басню «Лиса и бюст», где Лафонтен сюжет басни прописал пунктиром в четырёх строках, утопив фабулу в рассуждениях о тупости вельмож, тогда как Саманьего вернул канву повествования на передний план, но у Лафонтена в повествовании присутствует осёл, фигура вроде бы и не первого плана, но слишком заметная, чтобы её исключать без потери архитектурного облика; куда разумнее считать, что сюжет взят у Эзопа, тем более что Эзоп единственный, у кого не упоминались вельможи.

Иной пример поэтического перевода Эзопа, который можно спутать с переводом произведения Лафонтена – басня «Два приятеля и медведь»; мораль Саманьего по смыслу куда ближе Эзопову заключению, чем к морали Лафонтена, ссылающейся скорее на Абстемия[29], чем на Эзопа; переводы и басни Лафонтена, и басни Эзопа даны в приложениях.

Менее очевидная ситуация с баснями «Мышь полевая и мышь городская»: различие в модусе последней реплики деревенской мыши можно списать и на национальные особенности, и на заимствование не от Лафонтена; я более склонен объяснять сей казус национальными особенностями, потому как прецедент с таким же ужесточением последней фразы мы видели в ранее разобранной басне «Цикада и муравей».

Теперь же мне хотелось бы обратить внимание на исключение из общего правила: если в прочих баснях Саманьего упрощает сюжеты Лафонтена, то в басне «Лиса и аист» он, наоборот, добавляет деталей в виде бронзы голландских фрегатов:

И если замена турецких ковров на голландский сыр в басне «Мышь придворная и мышь городская» могла бы показаться просто адаптацией статусного продукта к местным реалиям, то голландский фрегат (невозможно не вспомнить о Голландской революции!) таки выказывает чаяния Саманьего о широкой автономии, если не о независимости Страны Басков; однако дальше слов дело не зашло: Феликс Мария так и остался умеренным баском, и крамола его так и оставалась в эротических и антиклерикальных стихах да призрачных намёках в дидактических произведениях; посему-то проблемы у великого испанского баснописца были в первую голову не с короной, а с церковью (к примеру, в 1793 году за свои стихи подвергся преследованию испанской инквизиции и был заключён (как предполагалось, надолго) в кармелитский монастырь, но уж вскоре был вызволен оттуда благодаря помощи влиятельных друзей, после чего (сразу же!) написал чрезвычайно невежливую стихотворную сатиру на кармелитов), благодаря чему полное собрание сочинений поэта увидело свет лишь в 1976 году.

Ещё одну деталь можно (и нужно!) подметить в басне: если у Лафонтена лиса уходит посрамлённая, поджав уши и хвост, то у Саманьего наоборот, лиса пытается делать хорошую мину при крайне отвратной игре. В этом я усматриваю специфику испанской литературы, ибо в большинстве испанских басен лиса меньше всего похожа на того, кого можно просто так оставить в дураках; у современника Саманьего Томаса де Ириарте лиса вообще представляется мудрецом, с лёгкостью находящим ответы на вопросы, над которыми бесплодно бьются прочие звери[30].

Также к басням с добавлением деталей можно причислить произведение «Лев и лисица».

Вместе с тем встречаются в сборнике и авторские басни. В качестве примера можно привести басню «Перепёлка», перекликающуюся посылом со стихотворением «Мошки», сюжет которого позаимствован у Эзопа, и произведение «Леопард и мартышки», немного напоминающее басню «Повесившийся кот и крысы»[31], только без счастливого финала.

Ежели в книге и остались неразобранные басни, то это в первую очередь потому, что герой нашей книги и сам наверняка стремился, несмотря на декларируемую развлекательную функцию басен, своими произведениями и поучать, и пробуждать интерес к интеллектуальному труду в головах воспитанников (как-никак именно эти цели и преследуют элитные учебные заведения) согласно принципу классицизма «поучая – развлекай, развлекая – поучай» (такое развитие получила во времена классицизма максима Горация). Я же, скромно следуя сей максиме, умолкаю и желаю приятного прочтения.