Читать книгу Пленница хаоса - - Страница 4

Глава 4. Салих

– Салих!

Голос Мурада догоняет меня уже у ворот – резкий, злой, будто он вообще имеет право повышать на меня голос. Я останавливаюсь не сразу. Даю ему пару секунд, чтобы догнал. Пусть запыхается. Пусть почувствует разницу между тем, кто бежит, и тем, кто стоит.

Я медленно оборачиваюсь.

Мурад идёт быстрыми шагами, плечи напряжены, лицо перекошено от ярости. Он не здоровается – он сразу лезет в лоб. Как будто перед ним его ровесник. Или кто-то, кому можно хамить без последствий.

– Кто дал тебе право зайти в этот дом?! – бросает он.

Я смотрю на него так, будто он ребёнок, который не понимает, где стоит и с кем разговаривает.

– Закрой рот и сбавь тон, – говорю я ровно. Без крика. Так даже лучше. – Ты не в том положении, чтобы задавать мне вопросы.

Мурад делает шаг ближе.

– Это дом моей сестры.

– Это территория, на которой она живёт до завтрашнего дня, – отрезаю я. – А завтра она будет моей женой. И ты сейчас либо учишься говорить нормально, либо будешь учиться иначе.

Он открывает рот снова, но я не даю ему воздуха.

– Твоя сестра стояла на балконе без платка. В футболке. В штанах. – я делаю шаг к нему. – Без платка, Мурад. Где ты был, когда её могли увидеть с улицы? Где ты был, когда на неё могли смотреть чужие глаза?

Его челюсть сжимается.

– Это её дом, – говорит он, пытаясь держать себя в руках. – Она имеет право ходить так, как хочет.

Я усмехаюсь – коротко, холодно.

– Нет. – я режу слово, как ножом. – Права заканчиваются там, где начинается ответственность.

– Завтра она станет моей женой. И то, как она выглядит, – моё дело. Потому что последствия – на мне.

Мурад резко выдыхает.

– Ты не хозяин ей.

Я наклоняюсь к нему ближе. Не угрожаю руками. Я угрожаю расстоянием – тем, что ему становится тесно рядом со мной.

– Слушай сюда.

– Я не “хозяин”. Я – тот, кто закрывает её от чужих глаз, кто держит крышу над головой, кто отвечает за каждую тень вокруг неё.

– А ты… – я окидываю его взглядом сверху вниз. – ты пропустил момент, когда должен был быть мужчиной в своём доме.

Он вспыхивает.

– Ты вообще слышишь, что несёшь? – шипит он.

– Я слышу, что ты слишком много говоришь. – я разворачиваюсь к машине. – И мне это уже надоело.

Мурад хватает меня за руку.

Ошибся. Глупо. Дёшево.

Я резко сбрасываю его хватку – так, что он отступает на полшага.

– Ещё раз дотронешься – я тебе кисть сломаю. Не пальцы. Кисть. Чтобы ты потом неделю вспоминал, что руки нужны не только для того, чтобы хватать людей, которых тебе нельзя трогать.

Он замирает. И в глазах у него впервые появляется не злость, а понимание: дальше будет больно.

Я сажусь в машину и хлопаю дверью так, что металл звенит. Завожу двигатель.

Мне не нужно его одобрение. Мне не нужно ничьё одобрение.

Я выезжаю и сразу вдавливаю педаль газа.

Дорога

Ночь тёмная, холодная. Середина марта – воздух сырой, тяжёлый, будто город мокрый изнутри. Фонари светят жёлтым, ленивым светом, и каждая лужа отражает их, как разбитое зеркало.

Шины шипят по мокрому асфальту. Машина послушная – как оружие в руках. Я люблю, когда всё под контролем: нажал – и оно сделало. Повернул – и оно подчинилось. Никаких вопросов, никакого “а может”.

Я ловлю себя на том, что челюсть сжата. Хорошо. Пусть. Злость – это чистое топливо. Она не мешает мне думать. Она просто заставляет действовать быстрее.

Меня бесит не сам Мурад. Меня бесит факт, что он решил: можно стоять передо мной и говорить “ты не имеешь права”. В этом мире право есть у тех, кто берёт, а не у тех, кто спорит.

Мимо пролетают витрины закрытых магазинов, пустые остановки, редкие машины. Люди прячут лица в воротники, бегут домой, к своим тёплым стенам. Мне смешно это слово – “домой”. У меня есть дом. Но “домой” – это про другое. Это про место, где тебе рады. Мне рады только тогда, когда я полезен. Когда я опасен. Когда я решаю чужие проблемы.

Я прибавляю скорость.

Город отходит назад. Дорога становится шире и темнее. Дома реже, заборы выше. Камеры чаще.

У ворот моего дома охрана узнаёт машину сразу. Шлагбаум поднимается без слов. Камеры двигаются вслед за мной, как глаза.

Я еду по длинной подъездной дорожке. С обеих сторон – голые деревья, подстриженные кусты, тусклые фонари. Всё ровное, идеально ухоженное, слишком правильное.

И слишком пустое.

Дом огромный. Трёхэтажный. Камень тёмный, почти чёрный, блестит после дождя. Большие окна – высокие, как в богатых европейских домах, но на них тяжёлые шторы. Балконы с коваными ограждениями. Широкая лестница. Два входа: парадный и боковой – для персонала и охраны.

Внутри – высокие потолки, тяжёлые двери, коридоры, где звук шагов глохнет. Этот дом не отдаёт тепло – он его держит, как трофей.

Первый этаж – гостиные, кабинет, столовая.

Второй – спальни, библиотека, гостевые комнаты.

Третий – почти закрытая зона: комнаты охраны, оружейная, архив документов. Всё то, что никто не должен видеть без моего приказа.

Я сам сделал этот дом крепостью.

И мне плевать, кто считает его тюрьмой. Тюрьма – это когда ты не можешь уйти. Я могу уйти куда угодно. Вопрос в другом: кто осмелится остаться здесь без моего контроля.

Я захожу. Пахнет чистотой, полиролью, дорогим деревом и тишиной.

Слишком много тишины.

Из бокового коридора выбегает Айнура.

– Здравствуйте, Салих бэй, – говорит она быстро, чуть кланяясь.

Я киваю. Мне не хочется разговаривать. Но она стоит, будто ей нужно что-то сказать.

И это раздражает.

– Что? – спрашиваю я коротко.

Она вздрагивает.

– Чай принести?

– Принеси.

Айнура исчезает почти бегом. Я прохожу дальше, бросаю ключи на столик у входа, снимаю пальто. Иду в большую гостиную.

Гостиная просторная: длинные диваны, камин, высокое окно в сад. На стенах – картины, дорогие и холодные. На полках – книги, которые никто не читает. Всё здесь сделано для статуса. Для того, чтобы любой, кто заходит, понимал: сюда не приходят с грязными руками и пустыми словами.

Я сажусь на диван. Не отдыхаю – фиксирую пространство взглядом. Привычка. В этом доме всё либо подчиняется, либо становится угрозой.

Через минуту Айнура приносит чай. Ставит аккуратно. И, как я и ожидал, не уходит.

– Говори и уходи, – бросаю я.

Она сглатывает.

– Сегодня… опять приходила мадам Элени.

Чашка в моей руке становится слишком лёгкой. Слишком хрупкой. Я ставлю её на стол – медленно. Сдержанно. Чтобы не раздавить.

Элени Раджаб. Настоящая мать Айлы.

– Она умоляла… – продолжает Айнура тихо, – чтобы вы позволили ей увидеться с Айлой… хоть на минуту.

– Нет, – говорю я ледяно. Без крика. Крик – это эмоции. Мне эмоции не нужны. – Ей не положено даже видеть ворота этого дома.

Айнура опускает взгляд.

– Она… плакала, Салих бэй…

Я встаю.

– Мне плевать. – мой голос ровный, но в нём уже сталь. – Она бросила ребёнка. И теперь решила сыграть в “мать”?

– Поздно.

Я делаю шаг ближе.

– На улице охрана. Как она вообще оказалась у ворот?

– Охрана… пустила её, – говорит Айнура дрожащим голосом.

Я даже не моргаю.

– Кто.

– Я… не знаю…

Я наклоняюсь чуть ближе, чтобы она поняла: “не знаю” здесь не работает.

– В этом доме “не знаю” не существует.

– Ты выяснишь имя. Сегодня. Не завтра. Сегодня.

Она отступает.

– Салих бэй, я…

– Уйди с глаз моих. Сейчас же. – отрезаю я.

Айнура почти бегом уходит в коридор.

Я остаюсь один. И это даже не “одиночество”. Это нормальное состояние. Вокруг меня всегда люди – но рядом со мной никого нет.

Я поднимаюсь и иду по коридору туда, где начинается семейная часть дома.

Из кухни слышится тихий голос.

– Мам, неси быстрее, пожалуйста…

Мия. Дочь Айнуры. Ровесница Амины, но другая – тихая, правильная, не смотрит в глаза без необходимости.

Я захожу на кухню.

Мия замирает. На ней длинная юбка, закрытая кофта, волосы собраны. Она нервно поправляет рукава.

– Салих бэй… добрый вечер.

– Вечер.

Айнура стоит у плиты, спиной ко мне, будто боится повернуться.

– Мия. К себе. – говорю я.

– Да, Салих бэй.

Она уходит почти бесшумно.

Я смотрю на Айнуру.

– Завтра утром охрану меняю полностью, – говорю я холодно. – И ты назовёшь мне имена тех, кто пустил Элени.

Айнура дрожит.

– Да, Салих бэй…

– И ещё. – я делаю паузу. – Если она появится снова – ты не разговариваешь. Не слушаешь. Не жалеешь.

– Ты вызываешь меня. Поняла?

– Поняла.

Я разворачиваюсь и ухожу.

Я поднимаюсь на второй этаж, в кабинет.

Там тише. Темнее. Толстые двери, стены с шумоизоляцией. Здесь можно принимать решения без лишнего шума.

Кабинет большой: массивный стол из тёмного дерева, кожаное кресло, карта районов на стене, схемы объектов, старые фотографии. Сейф. Второй сейф. Папки с документами. Телефон, который звонит только тогда, когда кому-то конец.

Я наливаю себе чай. Не потому что хочу – потому что руки должны быть заняты.

Шаги в коридоре тяжёлые, уверенные. Я не поворачиваюсь сразу. Я и так знаю.

Дверь открывается со стуком – не потому что он боится, а потому что он соблюдает порядок. В моём доме стучат. Даже он.

Самир входит и закрывает дверь.

Он смотрит на меня спокойно. Холодно. Он всегда таким был. Но хамить мне он не будет. Не здесь. Не сейчас.

– Ты вернулся, – говорит он ровно.

– Охрана пустила Элени, – отвечаю я сразу.

Самир прищуривается.

– Элени Раджаб?

– Да.

Он подходит к столу, кладёт ладонь на спинку кресла напротив, но не садится. Держит дистанцию. Правильно делает.

– Она просила встречи с Айлой?

– Умоляла. – я смотрю на него. – И кто-то решил, что может открывать ворота без моего приказа.

Самир молчит секунду.

– Значит, кто-то куплен. Или кто-то проверяет границы, – говорит он наконец.

– Границы здесь рисую я, – отвечаю я. – И я выясню, кто решил их трогать.

Самир кивает.

– Выясни сегодня.

Я даже не усмехаюсь. Просто говорю:

– Я и так выясню сегодня. Не командуй мне так, будто ты здесь начальник охраны.

Он смотрит на меня ровно.

– В твоём доме – ты хозяин. Я говорю не как хозяин, а как человек, который видел, как из мелочи начинается пожар.

– Я не допускаю пожаров, – отрезаю я. – Я тушу их на этапе дыма.

Самир чуть наклоняет голову.

– Завтра никах. В такие дни враги не отдыхают.

– Пусть не отдыхают. – мой голос тяжёлый. – Я тоже.

Он делает паузу, выбирая слова.

– Твой брак – это сигнал. Для союзников и для врагов. Любой, кто посмеет сунуться к твоей жене, будет пытаться ударить по тебе.

– И умрёт, – говорю я. Просто. Без лишних слов.

Самир кивает, как будто это и хотел услышать.

– Тогда действуй правильно: усили периметр, проверь внутренний круг, ограничь доступ к невесте. Никаких случайных людей рядом.

– Случайных рядом с ней не будет. – я смотрю на карту на стене. – И если кто-то полезет через Амину – я вырежу ему желание жить.

Самир не спорит. Он не моралист. Он понимает язык силы.

– Элени могла быть щупом. Через неё могут вести нитку. Не упусти.

– Пусть ведут. – я смотрю на него. – Я отрежу руку, которая держит нитку.

Самир задерживается у двери.

– Ещё одно, Салих. – голос спокойный. – Не превращай никях в демонстрацию нервов. Демонстрация нервов – приглашение.

– У меня нет нервов. – я говорю это так, как ставят точку. – Есть только решения.

Он кивает.

– Тогда делай.

Самир выходит.

Дверь закрывается.

Я остаюсь один в кабинете. В тишине. В огромном доме, где каждый угол пропитан порядком – и моими правилами.

Я смотрю на карту на стене и думаю только об одном: завтра будет день, когда на меня будут смотреть.

Амина станет моей женой.

И теперь вопрос не в том, хочу ли я этого.

Вопрос в другом: кто решит проверить, насколько крепко я держу в руках свою жизнь – и сколько крови ему придётся за это заплатить.