Читать книгу Осколки наших чувств - - Страница 1

Стекло – твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал, текущие сквозь время, чтобы донести до меня отсветы давно угасших взглядов. Теперь я знала другую правду: стекло – это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа – залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся, хоть и невидимые, но ощутимые. Я не врач, а патологоанатом красоты, вскрывающий трупы былого великолепия и пытающийся вернуть им видимость жизни, пока не пришел их черед разбиться вновь.

***

Холод в мастерской был таким густым и влажным, что его, казалось, можно было резать ножом и жевать, как подгнившую вату. Он пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего собственного немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный и острый осколок зеркала XVIII века. «Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», – бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила. Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы – не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, и костяные ручки мягко щелкнули о деревянную столешницу. Потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую жирную, уродливую цифру, каждое слово, отпечатанное бездушным принтером, каждый росчерк ручки, оставленный приставным клерком. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том долгом, унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос – хриплый, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя. Мое собственное отражение в темном окне казалось мне призрачным и готово было исчезнуть.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, вцепившись пальцами в шероховатый край стола, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять. Не стук, не звонок – эти звуки принадлежали миру обычных людей. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая, тягучая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

– Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! – прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к холодной и шершавой кирпичной стене. Сердце стучало в висках, отдаваясь глухими ударами в ушах. Может, пройдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

– Лира! – крикнул другой голос, более высокий, почти вежливый, и оттого – пронзительно жуткий. – Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое… имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Ноги были ватными и непослушными. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом – лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один – крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй – тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

– Ну что, красавица? – Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. – Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

– У меня есть часть, – прохрипела я. – К концу недели, я обещаю, будет все.

– Конец недели? – переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

– Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки… – Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами – уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. – …у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру, коснулся промасленной ткани. И ветерок, и так несущий в себе ледяную сырость, вдруг принес новый, резкий запах – бензина и горящей пакли.

Нет. Только не это.

– Стой! – крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую, почти ленивую дугу, влетела в одно из окон магазина, где доски давно сгнили. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь, алый, живой и по-своему прекрасный в своем первобытном безумии, лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. В горле стоял ком, и я понимала, что это не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезы абсолютного бессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужими пороками.

– Это было последнее предупреждение, Лира, – голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. Его дыхание пахло мятной жвачкой и дорогим табаком. – Следующий раз – твоя мастерская. С тобой внутри. Со всеми твоими… зеркальцами. Поняла?

Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры, как огненные мушки, взвивались в черное, беззвездное небо, смешиваясь с моими беззвучными слезами. Где-то вдали, на другом конце города, завыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно – лишь его испуганные, заплывшие глаза и запах страха, который стал для него обыденностью.

Я сползла по косяку двери на холодный каменный порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот оглушающий треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное прерывистое рыдание и далекий, насмешливый вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почти бесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звук дорогого двигателя.

Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшую взгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела его. Длинный, черный, отполированный до зеркального, слепящего блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом в этом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы, точно гигантская, невозмутимая кошка, наблюдающая за агонией мыши.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина в костюме цвета ночного неба. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк. Он был без единой эмоции на безупречном лице и без тени удивления, беспокойства или простого человеческого любопытства. Он был статуей, изваянием изо льда и гранита, воплощенным безразличием.

И в этот миг я с пугающей ясностью поняла – моя старая жизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившись в пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, как горит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний – первый раз, когда они пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щели двери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными и выдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться, найти деньги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него был странный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, – говорил он, и в трубке послышался присвист его дыхания, – если что… я не хотел».

Потом гудки. И больше он не отвечал. Я обзвонила все больницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долги как прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжала сидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты лежали на столе – верные, молчаливые друзья, которые никогда не предавали. Стамески, кисти, банки с химикатами. Все, что осталось от нормальной жизни, от того времени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простой деревянной рамке – мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у него живые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличать венецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, – говорил он, поворачивая к свету изящный бокал, – вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцев мастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекле напоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается. Что доверие – такая же хрупкая вещь, как и стекло.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочему столу. Рука сама потянулась к незаконченной работе – маленькому овальному зеркалу в серебряной оправе. Всего пару часов назад его реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стекла и металла. Как и я – просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные уже расправляли рукава, но было видно – здание не спасти. Как и мою старую жизнь. Незнакомец все так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал, не сводя глаз с пламени. Его поза была неестественно статичной, но в этой статичности чувствовалась скрытая энергия, как у хищника перед прыжком.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через всю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Его взгляд был таким пронзительным, таким целенаправленным, что я инстинктивно отшатнулась от окна, спрятавшись в тени мастерской. Сердце заколотилось с новой, животной силой. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, кому отец должен больше всех, тот, чье имя никогда не называлось вслух?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так же смотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом, очень медленно, поднял руку и поманил меня пальцем. Жест был повелительным, не терпящим возражений, жестом человека, привыкшего, что его слушаются. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он улыбнулся – холодной, безжизненной улыбкой, которая не тронула его глаз, и сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на пороге моей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, в идеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюда случайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотря на дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие, прожорливые языки пламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось, был холоднее самого лондонского тумана.

Он переступил порог, заполнив собой все пространство мастерской, и замер, вобрав в себя шум мира, как черная дыра вбирает свет. Гул пожара, треск дерева, далекие сирены – все это смолкло, поглощенное безмолвной громадой его присутствия.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламени цеплялись за острые скулы, за прядки платиновых волос, но не могли согреть лед его глаз. Он просто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут как на витрине.

И в этой тишине, под этим тяжелым взглядом, горел не только магазин напротив. Догорали последние остатки надежды. Тлели иллюзии, что можно что-то исправить, договориться или убежать. Он был не посланником угрозы, а ее воплощением. Молчаливым, неотвратимым и абсолютным.

Сейчас я не видела его лица – только силуэт на фоне огня. Но я чувствовала. Чувствовала, как рушатся стены моего маленького и хрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламя – холодное и беззвучное – только что вошло в мою жизнь. И теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️