Читать книгу Осколки наших чувств - - Страница 3

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге в немоте, где даже звук идеально работающего двигателя был поглощен толстой кожей салона. Это было больше, чем отсутствие разговора; это была активная тишина, живое существо, поселившееся между нами. Кай не пытался ее нарушить. Он либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета, излучавшему мертвенный свет. Его профиль в этом свете казался вырезанным из темного мрамора.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать. Но мысли приходили сами, когтистые, как вороны. У меня в руке был старый телефон – последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, и его молчание было громче любого звука. Кай не отбирал его. Этот жест был бы слишком человечным. Он просто создал вокруг себя такую ауру непреложного, что любой мой шаг казался детским и бессмысленным.

Но я не могла больше держать это внутри. Мне нужно было поставить точку. Или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась, как струна. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание, недавно рассеянное и всеобъемлющее, сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол. Я не стала его поднимать.

– Он не ответит, – сказал Кай.

– Вы знаете это наверняка?

– Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

– Вы говорите о нем, как о вещи.

– Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

– Куда мы едем? – спросила я.

Кай медленно повернул голову. Его глаза в полумраке были просто глубокими тенями.

– На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

– И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции – это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложил пальцы на коленях. Движение было неторопливым, почти театральным.

– Ты будешь работать с одним зеркалом. Но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

– Его… нет?

– Оно появится. Вскоре. Пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, так буднично, как будто он говорил о загородном коттедже.

– Вы покупаете его? Это зеркало?

– Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна будешь быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью. Любое знание о его происхождении сейчас – помеха.

Во мне что-то дрогнуло – не страх, а профессиональное щемящее любопытство, заглушаемое тревогой.

– Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

– Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории, без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

– А что утрачено? – настаивала я. – Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

– И то, и другое. Для такого зеркала – это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… – он жестом указал на окно, – смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу, но теперь уже не как к барьеру, а как к экрану, на котором разворачивался величественный спектакль осени. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте. Воздух, даже сквозь стекло, казалось, стал другим – чистым, острым, пахнущим влажной землей, гниющими листьями и далеким дыханием моря, которое где-то там, на севере, уже начиналось.

Потом пошел дождь. Сначала редкие, тяжелые капли, шлепавшие по крыше. А потом он обрушился всерьез – стена воды, смывающая краски мира в одно сплошное полотно серых и оливковых тонов. Стекло запотело от контраста температур. Я провела по нему пальцем, прочертив чистую полосу. За ней мир плясал, извивался и расплывался в потоках. Это было гипнотично и печально. Природа прощалась с солнцем, умываясь слезами, и я прощалась со своей жизнью, уезжая в эту слепую неизвестность.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

– А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

– Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

– А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

– Я потеряю время, – сказал он наконец. – А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

В его словах не было угрозы. Была простая, безрадостная констатация, от которой по спине пробежали мурашки. Мы ехали дальше. Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

– Выдохни немного, – сказал Кай. – Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало не как любезность, а как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Воздух ударил в лицо – ледяной, опьяняющий, пахнущий мокрым камнем, хвоей и далекой-далекой гарью торфа. Я вдохнула полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон, пытаясь растопить холод, въевшийся в кости.

Мы стояли, прислонившись к холодному капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем. Молчание теперь было другого качества – не давящее, а разделенное.

– В какой город мы, собственно, держим путь? – спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

– В Глазго, – ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. – Но конечная точка – не город. Мой дом находится за его чертой.

– Так вы оттуда? Из Глазго? – настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии – первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

– Родом оттуда, да, – сказал он наконец, отводя глаза. – Но это было давно. Город изменился. А вот это… – он жестом обвел горизонт, холмы, утопавшие в тумане, – это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

– И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

– Это не утешает, – его голос стал тверже. – Это напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком, смял стакан в мощной ладони. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

– Пора, – сказал он, и в этом слове снова зазвучала та самая сталь, что скрывалась под слоем редкой откровенности. – Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с безмолвной автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет. Это был ритуал возвращения в клетку, пусть и роскошную. Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину – мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил холодный воздух. Воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны. Он стоял, глядя на замок, и его фигура казалась его естественным продолжением.

– Мой дом, – произнес он. – А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Запах ударил в нос первым. Запах веков: старый камень, пыль, воск от тысяч свечей, выгоревших за столетия, и что-то еще… сладковато-терпкое, как аромат увядших роз и сухих трав. Потом я различила слабый свет – теплый и желтоватый, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь не в окна, а в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них – иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

– Это… ваша коллекция? – прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

– Инвестиции. И способ заполнить пространство, – отрезал он, снимая перчатки. – Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Наши шаги глухо отдавались на каменных плитах, покрытых потертыми персидскими коврами с приглушенными красками. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах, их глаза, написанные маслом, казалось, провожали нас. Воздух здесь был еще холоднее. Где-то размеренно капала вода, как метроном.

– Столовая и библиотека справа, – он указывал на двери, не замедляя шага. – Кухня и мои покои – в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет. Коридор здесь был шире, а двери – массивными, с железными ручками.

Наконец он остановился у одной из них.

– Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями, призванными хранить тепло. Рядом – камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив – книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой, ажурный балкон из кованого железа.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами – одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах. Его поверхность была пуста, а чистые зеркала отражали пустую комнату, меня и фигуру Кая в дверях.

– Здесь есть все необходимое, – сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. – Ванная – за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

– А связь с внешним миром? – спросила я, не оборачиваясь.

– Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

– Привыкай к тишине, Лира. Она здесь – твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

– И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

– Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, – он повернулся к выходу. – Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве. Мой якорь.

Потом я обернулась. В трех зеркалах туалетного столика отражалась комната, балконная дверь и я – с трех разных ракурсов. Отражения были четкими и ясными. И абсолютно пустыми.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Никаких записок, никакого общения. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин – больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросил танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели крошечные, далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к холодному стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение. И первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную и холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями. А я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.