Читать книгу Осколки наших чувств - - Страница 6

Работа над зеркалом вошла в стадию методичного ритуала, где каждый день был тождествен предыдущему, а прогресс измерялся не часами, а мозолями на пальцах. Каждое утро, ровно в девять, я готовила свежую порцию щадящего раствора, запах которого теперь всегда будет ассоциироваться у меня с терпением. Каждый вечер я отмечала микроскопические, но значимые изменения: кристаллические структуры постепенно теряли свои агрессивные грани, превращаясь в желеобразную массу, которую затем можно было осторожно удалить, не задевая хрупкую основу. Это была победа, столь же незаметная для невооруженного взгляда, сколь и фундаментальная.

Кай появлялся ежедневно и выслушивал мой сухой отчёт, составленный из цифр и химических терминов, задавал один-два уточняющих вопроса технического характера, всегда попадающих в самую суть проблемы, и так же бесшумно удалялся.

Сегодня, сразу после его утреннего визита, я снова погрузилась в рутину. Под лупой, в круге искусственного света, я обрабатывала участок, на который ушло три дня, когда внезапно ощутила его присутствие раньше, чем услышала или увидела. Я подняла голову, и взгляд наткнулся на него, уже стоящего в дверном проеме. Он держал в руках плоскую папку из плотного картона с замятыми углами. Она была перетянута двумя резиновыми ремнями с тусклыми металлическими пряжками.

– Есть прогресс? – спросил он своим обычным, лишенным тембра тоном, делая шаг вперёд. Его ботинки не издали ни звука на толстом ковре.

– Медленный, но стабильный и предсказуемый, – ответила я, откладывая инструмент с тихим щелчком. – Кристаллические образования последовательно поддаются воздействию. Но речь идёт как минимум о двух неделях, возможно, месяце, только на первичную очистку поверхности, без учёта последующей консолидации и выравнивания.

– Это приемлемые временные рамки, – заключил он коротко, кладя папку на край стола. – В данный момент требуется переключить ваше внимание на другой проект. Чисто теоретический, но требующий вашей экспертной оценки.

Он расстегнул пряжки ремней и развязал их. Внутри лежала стопка документов разной степени древности и происхождения – от выцветших типографских листов с водяными знаками до свежих, ещё пахнущих тонером современных распечаток. Верхним листом была фотокопия, очевидно, сделанная с музейного каталога. Чёрно-белое изображение, но от этого не менее впечатляющее. На нём было запечатлено зеркало. Оно не просто блестело – оно подавляло, угнетало пространство вокруг себя. Даже на этой плохой копии было видно фантастическое качество резьбы. Внизу, под изображением, готическим курсивом было выведено:

– «Исчезнувшее», – прочитала я вслух.

– Физически изъятое из публичного поля зрения, – поправил Кай, и его поправка, как всегда, была точнее и страшнее. – Его вывезли из музея в Париже при отступлении, в сорок четвертом. Официальная версия – уничтожено при бомбардировке железнодорожного состава. Неофициальная… – он провел ладонью над раскрытой папкой, – что значительно интереснее, предполагает, что оно уцелело. Было намеренно разобрано или разбито на крупные, транспортабельные фрагменты и с тех пор десятилетиями кочевало по самым темным, самым закрытым частным коллекциям Европы. Наш крайне скрытный клиент утверждает, что ему удалось собрать основные части. Все семь значимых фрагментов.

– Семь фрагментов, – повторила я машинально, листая дальше. За исторической справкой шли цветные фотографии. Кто-то с аккуратностью выложил на белоснежный лист ватмана осколки былого величия. Это были крупные, с «рваными» краями куски, как части чудовищного пазла. Толстое стекло, хранящее в себе отсветы катастрофы. Даже в виде обломков позолоченная резьба поражала каждым завитком и каждой прожилкой на листе. – Это работа не на недели. На месяцы. И не для одного реставратора, как бы он ни был гениален.

– Наш гипотетический клиент ставит во главу угла абсолютную конфиденциальность, – парировал Кай. – Один ведущий мастер. Максимум – два, включая узкого помощника. Вопрос, который он задаёт сейчас, стоит о принципиальной физической и химической возможности такого восстановления и о примерных, пусть и растянутых, сроках. Ваша текущая задача – изучить все имеющиеся материалы и составить предварительное, но максимально обоснованное экспертное заключение.

Я погрузилась в папку, забыв на время о его присутствии, о комнате, о зеркале из пожара на столе. Это был целый мир, целая вселенная, упакованная в картонную обложку. Помимо фотографий, здесь были копии пожелтевших инвентарных карточек музея Парижа, выписки из аукционных каталогов пятидесятых годов с туманными, уклончивыми упоминаниями «работы венецианской школы, предположительно XVI-XVII вв.», технические отчеты рентгенографического исследования 1953 года, подтверждавшие подлинность состава стекла и наличие под слоями грязи оригинальной, хоть и поврежденной, серебряной подложки. Отдельной пачкой лежали документы о чудовищно неудачной попытке реставрации в начале семидесятых: какой-то самоуверенный невежда пытался укрепить рассыхающуюся древесину рамы грубой смолой, которая за полвека пожелтела, потрескалась и теперь сама угрожала целостности дерева.

Я читала, делая пометки в своем кожаном блокноте тонким карандашом, выстраивая в голове сложнейшую последовательность действий, оценивая риски, один страшнее другого. Стекло такой толщины и возраста могло иметь непредсказуемые внутренние напряжения; малейшая ошибка при склейке, неверный угол или давление, привела бы к рождению новых трещин. Позолота, судя по всему, требовала повторного золочения – труд, сравнимый с созданием самой рамы заново. Я настолько ушла в эти расчёты, что не сразу заметила, как Кай, вместо того чтобы уйти, как обычно, занял позицию у высокого узкого окна, спиной к свету, наблюдая за мной.

Через пару часов, когда свет из окна начал краснеть, я добралась до технических схем в самом низу папки. Это были копии чертежей из музейного архива. Одна из них, самая подробная, изображала поперечный разрез рамы с послойной росписью материалов.

И тогда я увидела её. Пометку на полях. Её нанесли шариковой ручкой, синими, уже чуть выцветшими чернилами, аккуратным и знакомым почерком было выведено:

«Anomalia nella composizione del pigmento. Possibile ridipintura successiva. Verificare con UV. A.А.»

*Аномалия в составе пигмента. Возможна последующая перекраска. Проверьте с УФ. А.Э.

Всё внутри меня – сердце, дыхание, само время – оборвалось и рухнуло в пустоту. Воздух перестал поступать в лёгкие, а горло сжалось. Буквы «A.Э.» плясали перед глазами, жгли сетчатку и прожигали мозг. Аделина Эллард. Моя мать. Она не просто знала об этом зеркале. Она его изучала.

Проводила технический анализ, вникала в детали. Сомневалась в подлинности отдельных слоев. Когда? Для кого? Что связывало её, скромного, пусть и талантливого реставратора, с этой пропавшей, почти мифической реликвией?

Я сидела, пытаясь заставить грудь сделать хотя бы один вдох. Холодный голос разрезал немоту, заставив всё мое тело вздрогнуть, будто от удара током.

– Вы что-то обнаружили?

Кай уже стоял напротив. Я не слышала, как он подошёл. Его взгляд был прикован к моему лицу. Он читал по нему, как по открытой книге, каждую строчку шока, каждый мускульный спазм, каждую каплю ужаса.

Я инстинктивно прикрыла ладонью злополучную пометку.

– Нет… То есть, да. Обнаружила несостыковку в описании структуры рамы, – выдавила я. – Вот здесь, упоминание о возможной более поздней реставрации. Это, конечно, может существенно повлиять на оценку аутентичности и, как следствие, на всю стоимость и смысл будущих работ.

Слова звучали фальшиво даже для моих собственных ушей.

Он не ответил, а просто продолжал смотреть, и в этой тягучей паузе было больше угрозы, чем в любом крике или обвинении. Комната, наполненная вечерним светом, вдруг стала тесной.

– Вы спрашиваете о чем-то конкретном? – наконец выдавила я, понимая, что само это молчание и моя скованность, выдаёт меня с головой. – О каком-то конкретном документе?

– Я спрашиваю, – произнес он медленно, растягивая слова, – не наткнулись ли вы в этом массиве документов на информацию, которая меняет ваш сугубо профессиональный взгляд на объект, или вызывает… дополнительные вопросы. Вопросы, возможно, выходящие за узкие рамки технико-экономической оценки.

Он сформулировал это тщательно. Но каждый слог, каждая пауза висели в воздухе невысказанным намёком, яснее любых слов: «Я знаю, что вы увидели, и знаю, что вы узнали. И теперь я хочу посмотреть, как вы будете с этим справляться. Покажите мне».

Медленно я убрала дрожащую руку. Кончиком карандаша, не касаясь бумаги, как бы боясь осквернить её, указала на злосчастную строчку.

– Вот здесь. Рукописная заметка на полях схемы. Предыдущий исследователь, привлекавшийся, видимо, для консультации, уже отмечал эту аномалию. Непонятно, учтена ли она в общих выводах.

Кай наклонился. Его лицо, с резкими скулами и бледной кожей, оказалось в считанных сантиметрах от пожелтевшей кальки и от моей неспокойной руки. Я почувствовала легкий шлейф его дыхания.

– Да, – произнес он ровно, выпрямляясь. – Это из числа сопутствующих материалов, приложенных к делу для полноты картины. Заметка эксперта, привлекавшегося для предварительной консультации примерно… десять лет назад.

Он сказал это так спокойно, что у меня на миг потемнело в глазах, и я вынуждена была опереться ладонью о стол. Он знал. Он стопроцентно знал, чей это почерк. Он сам положил эту схему, эту самую копию с этой самой пометкой, в папку. Это не было случайностью. Это был тщательно расставленный капкан. Провокация. Но с какой целью? Чтобы спровоцировать мою реакцию, вывести на чистую воду? Чтобы я поняла раз и навсегда, что он в курсе всей подоплёки, всей связи? Или, наоборот, чтобы я, испугавшись, начала задавать вопросы, которые он потом мог бы использовать или которыми мог бы манипулировать?

– Его выводы… они где-то учтены в общей картине? В более поздних отчётах? – спросила я, заставляя себя говорить об «анонимном эксперте», делая вид, что проглотила наживку, но всем нутром чувствуя, что он видит эту игру насквозь.

– Все доступные данные, разумеется, были рассмотрены и взвешены. Ваша задача, как я сказал, – дать свежую оценку, основанную на объективных фактах о физическом состоянии объекта, а не на наслоившихся за десятилетия мнениях, догадках и… – он на мгновение задержал взгляд на мне, – чужих, пусть и компетентных, пометках на полях. Помните об этом.

Он начал собирать бумаги обратно в папку, а его движения были неторопливы, почти нежны по отношению к хрупким листам.

– Изучайте материалы в удобном для вас темпе. Пока что основным и единственным фокусом вашей физической работы остается текущий объект, – он кивнул в сторону обожженного зеркала. – Это досье – фон. Возможность расширить кругозор, понять масштабы и сложность потенциальных задач, которые могут возникнуть в будущем. Не более того.

С этими словами, застегнув ремни с теми же тихими щелчками, он взял папку под мышку, повернулся и вышел.

Он знал. Он привёз меня сюда, не как случайно найденного талантливого реставратора, попавшего в беду. Он привёл сюда именно меня, Лиру Маррэй, дочь Аделины Эллард, именно потому, что её след уже оставлен на этом деле. «Исчезнувшее» не было отвлечённой задачей. Оно было ключом. Но к чему? К её исчезновению? К его неведомой цели? К той сети, в которую я попала, даже не понимая, что она существует?

Я встала, и ноги, затекшие от долгого сидения, стали непослушными. Мне нужно было двигаться, что-то делать, чтобы вырваться из сковывающего плена собственных мыслей. Я подошла к стеллажам с книгами, к тем самым стеллажам, где нашла её пометки неделю назад. Мои пальцы скользили по корешкам, не видя названий и не воспринимая слов. Я взяла первый попавшийся том – каталог выставки венецианского стекла конца восьмидесятых – стала механически листать его и наткнулась на закладку. Простой листок бумаги для записей, пожелтевший по краям, с надорванным уголком. На нём тем же, ненавистным почерком были выписаны столбиком химические формулы соединений, традиционно использовавшихся для изготовления лазури в венецианских мастерских XVII века, и рядом, через дробную черту, – их современные промышленные аналоги.

Я захлопнула книгу, прижав её к груди так сильно, что переплёт хрустнул. Она не просто «консультировалась». Она глубоко погружалась в тему этого конкретного зеркала. Она готовилась к работе с ним. Или… страшная мысль, как ледяная игла, вошла в мозг… она уже работала с ним? Здесь? В этом замке? Для кого?

Весь остаток дня, пока за окном гасла алая заря, я тщетно пыталась вернуться к кропотливой очистке зеркала из пожара, но концентрация была разбита вдребезги. Руки выполняли заученные движения автоматически, а мысли метались, как пойманные в мешок птицы. Каждый щелчок инструмента о стекло, каждый скребущий звук отдавался в голове вопросом: «Что ты знала, мама?», «Что с тобой в конце концов случилось?», «И что, чёрт возьми, требуется от меня?».

Поздно вечером, вернувшись в свою комнату, я не стала сразу зажигать свет, позволив тьме вползти внутрь. Сумерки давно уже затянули озеро и парк за стеклянной дверью балкона в пелену. Я стояла у холодного стекла, но видела лишь размытое отражение – призрак в призрачной комнате, силуэт без лица, без прошлого и без будущего.

Затем я подошла к камину, наклонилась и чиркнула спичкой. Пламя ожило, жадно лизнув сухую древесину, и отбросило на стены и высокий потолок искажённые тени. Я подошла к комоду и взяла единственную привезенную с собой фотографию – молодого и улыбающегося отца. Поставила её рядом. Снимок прошлого. А теперь – папка. Папка с призраком другого, куда более сложного, опасного и таинственного прошлого, в котором замешана моя мать.

Я поняла, стоя перед огнём, что ритм моего вынужденного одиночества был окончательно разрушен. Его сменила не тишина, а всепроникающий гул. Гул невысказанных вопросов, которые теперь гуляли не только по коридорам моего сознания, но, казалось, и по реальным коридорам этого замка. Гул шагов моей матери, отдающихся эхом в моих неуверенных шагах. И самый громкий, самый давящий гул – неумолимой воли Кая Ардерна, который свёл все это эхо, все эти разрозненные нити, в одну точку. В эту мастерскую. За этот стол. К моим рукам.