Читать книгу Осколки наших чувств - - Страница 4

Будильник прозвенел ровно в семь, и его резкий звук вырвал из беспамятства короткой ночи, разорвав плотную ткань забытья. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком, где в предрассветном полумраке угадывались очертания балок.

Я села, и накрахмаленные простыни зашуршали подо мной, а тяжелое одеяло давило на ноги неживой массой, лишенной уюта. Потянувшись к тумбочке, я наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и этот прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит, напоминая, что любое укрытие здесь иллюзорно. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды. Не было слышно ни звука: ни крика птицы, ни шелеста листьев, ни далекого гула цивилизации – лишь тишина.

Ванная встретила безупречной чистотой, лишенной даже намека на естественный износ, словно это была не комната, а музейная витрина. Вода из крана хлынула неожиданно горячей, почти обжигающей, и я залезла под душ, закрыв глаза и позволяя струям лупить по затылку и сведенным от вчерашней дрожи плечам. Пар быстро заклубился, от чего запотело огромное зеркало, и я не стала его вытирать, предпочитая видеть свое отражение смазанным, ведь четкие контуры могли явить то, чего я боялась больше всего.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком, оставленный невидимыми руками. Никаких следов присутствия, лишь немой факт существования незримого порядка: белая керамическая миска с идеальной овсянкой, два ломтя поджаренного до золотистой корочки хлеба, маленький горшочек сливочного масла и термос с темным содержимым. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете не стал дружелюбнее, но обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался – сквозь высокие стрельчатые окна с витражами, – творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

Спустившись в главный холл, я снова ощутила ужас перед зеркалами, которые при свете дня казались порталами в иное измерение, где навеки застряли отсветы давно угасших взглядов, улыбок и слез, поэтому я поспешила прочь. Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл, и дверь в мастерскую отворилась беззвучно, на невидимых, но идеально смазанных петлях, позволив воздуху вырваться из моих легких одним коротким выдохом от изумления, смешанного с благоговейным страхом.

Уже в помещении вдоль стен, встроенные в кривизну кладки, стояли стеллажи и шкафы из светлого ясеня, чей современный дизайн не спорил с камнем, а отрицал его, являясь декларацией иного закона – закона порядка, чистоты и абсолютной функциональности, насильно внедренной в тело истории.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты. Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковой увлажнитель, способный выправить деформацию дерева невесомым туманом, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания с микрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, – а на отдельном стеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречной этикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки и класс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкой серой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

– Пунктуальность – достойное начало, – прозвучал голос справа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом с сундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, без пиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке. Его платиновые волосы, убранные назад с безупречной небрежностью, отливали в падающем свете холодным металлом, и лишь в ледниковых глазах плясали отраженные пылинки.

– Я всегда прихожу вовремя, – сказала я. – Это экономит нервы, и клиенту, и мне.

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколько плавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола, подобная нейтральной полосе.

– Рациональный подход. Осмотрелась?

– Это… все, о чем можно было мечтать, – призналась я честно, проводя ладонью по краю стола. – И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенство обладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

– Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служить безоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка – это помеха на чистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за абсолютную концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув за собой шлейф образов: долги, имя Липпера, чек на спасение, который был одновременно контрактом с дьяволом и единственной соломинкой в бушующем море. Он, будто прочитав это немое кино мыслей, сделал следующий шаг.

– Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужно формализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из черной кожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

– Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, – произнес он, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальном основании – оно приняло мой вес беззвучно и мягко, обняв спину с комфортом, а Кай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком, обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которые будут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной и бессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведения работ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» и к «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», в то время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные и надлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимых материалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательном расчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степени и качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его неподвижный взгляд.

– Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

– Да.

– А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Я останусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

– Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни и свободы от долгов, – холодно констатировал он. – Но, повторюсь, я не стал бы инвестировать столько ресурсов – а это не только оборудование, но и мое время, и безопасность этого места – в человека, чья компетенция вызывает серьезные сомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твои методы, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопрос в том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточно ли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этот вопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, – это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

– А сумма? – спросила я, снова указывая на лист. – В договоре ее нет.

– Она будет определена мной позже и привязана к рыночной стоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверх договора, медленно, давая мне рассмотреть.

– А это – аванс доверия с моей стороны. Подтверждение перевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающая сомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом заработать с болезненной частотой – полная сумма долга отца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Эта бумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

– Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Что стоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется, что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

– Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешь позвонить и проверить, но я бы не советовал.

– Потому что это «нарушение конфиденциальности»? – с горькой иронией в голосе уточнила я.

– Потому что это глупо и опасно. Гордон Липпер – не банкир, он хищник, питающийся падалью чужих неудач. Получив такую сумму от неизвестного источника в счет долга человека, которого он уже считал своей дойной коровой на годы вперед, он не обрадуется. Он забеспокоится и захочет узнать, откуда у тебя взялись такие деньги или такой влиятельный покровитель. Любой звонок от тебя, особенно сейчас, будет для него не подтверждением, а сигнальной ракетой. Он начнет рыскать. Задавать вопросы в тех кругах, где вопросы обычно задают с помощью кулаков и паяльников. А вопросы, Лира, в нашем с тобой положении – последнее, чего нам нужно. Так что да, тебе придется принять это на веру. Как и многое другое в ближайшее время. Ты можешь верить мне или нет, но факт в том, что ты здесь, а он – там. Между нами – сотни миль, юридический документ, который ты только что читала, и мое искреннее желание получить от тебя результат. Все остальное – эмоции. А на эмоциях хорошую реставрацию не сделаешь.

Он протянул мне перьевую ручку.

– Подписывай.

Я взяла ручку, развернула договор к себе и еще раз пробежалась глазами по ключевым пунктам. Все было четко и честно в рамках этой сюрреалистической ситуации. Никаких скрытых пунктов о передаче души, о пожизненной службе и о чем-то откровенно противозаконном.

Я глубоко вдохнула, ощущая, как холодное дерево впивается в кожу пальцев, и выдохнула, отпуская последние сомнения, которые были здесь такой же роскошью, как и небрежность. Потом наклонилась и вывела свое имя: Лира Маррэй. Затем медленно отодвинула лист к нему через широкую столешницу.

Кай взял ручку, наклонился над столом и подписался одним энергичным росчерком: Кай Ардерн.

– Отлично, – сказал он, выпрямляясь и кладя ручку рядом с папкой. – Теперь мы официально – стороны договора. Все формальности соблюдены.

Он закрыл кожаную папку и отложил ее в сторону.

– А теперь перейдем к первому заданию.

Он сдернул серую ткань, накрывавшую предметы в центре стола.

Под ней оказалось небольшое овальное зеркало в простой, деревянной раме, окрашенной в матовый черный цвет. Примерно тридцать на сорок сантиметров. Добротная вещь конца XIX – начала XX века, сделанная «в духе» более старых образцов. Стекло было чуть волнистым, с мелкими пузырьками воздуха у самых краев – признак не самого совершенного, но ручного выдувания. И оно было треснувшим. С одной-единственной, почти идеально прямой трещиной, которая рассекала поверхность по диагонали, от левого верхнего угла к правому нижнему, не доходя до деревянной оправы сантиметра на три.

– Тренировочный объект, – пояснил Кай. – Цель, которую ты должна достичь, заключается в полном устранении видимости этого повреждения для беглого взгляда. А техническая задача – добиться, чтобы под углом в сорок пять градусов при дневном свете трещина не отсвечивала. При этом ты должна сохранить в идеальной целостности оригинальное серебряное покрытие на обороте.

Я осторожно взяла зеркало в руки. Рама – липовая, с простой резьбой по самому краю, в одном углу древесина чуть потрескалась и стала рыхлой от времени и, возможно, влаги. Я перевернула его, и мои пальцы сами нашли место удара. Оборотная сторона была закрашена темно-коричневой краской, но в эпицентре она откололась, обнажив потускневшее, местами с сеточкой микротрещин, покрытие.

– Это проверка моих навыков в этих условиях? – уточнила я, уже не отрывая взгляда от повреждения.

– Это адаптация, – поправил он. – Тебе нужно привыкнуть к этому свету, к этим инструментам, к акустике комнаты, которая может искажать звук, к ее… особой атмосфере. А мне, в свою очередь, нужно увидеть, как ты работаешь не в стрессовых условиях лондонской конуры, а здесь. Какие материалы выберешь в этом конкретном случае. Какова твоя скорость, точность и, что важнее, последовательность действий. И, самое главное, – твоя выдержка. Работа, которая тебе предстоит, будет адски монотонной. Ты будешь проводить здесь по восемь, десять, иногда двенадцать часов в сутки. Без внешних стимулов. Без музыки, без разговоров, без смены обстановки. Справишься с таким испытанием?

Я подняла на него глаза, оторвавшись от стекла.

– Последние три года моя жизнь и состояла из десятичасовых рабочих дней в полном одиночестве, которые прерывались только визитами или звонками коллекторов. Разница лишь в том, что там я все десять часов одновременно работала и всеми фибрами прислушивалась к каждому звуку за дверью. Здесь, как я понимаю, мне такой дополнительной нагрузки нести не придется.

На его губах дрогнула тень чего-то, что в другом человеке могло бы сойти за признак усмешки или одобрения.

– Внешних коллекторов – нет. Это я гарантирую. Случайных посетителей, почтальонов, соседей – тоже. Замок надежно изолирован. Но другие демоны… они, как правило, приходят не снаружи. Они поднимаются изнутри. И с ними тебе придется разбираться самостоятельно. – Он отступил от стола на шаг. – У тебя есть все необходимое, что только можно предусмотреть. Обед принесут и оставят в коридоре ровно в тринадцать ноль-ноль. Ужин – в девятнадцать. Не пытайся искать меня, если что-то понадобится – список экстренных контактов, включая врача, лежит в верхнем ящике стола. И, пожалуйста, не предпринимай самостоятельных исследовательских вылазок по замку вне отведенных тебе зон.

Он повернулся, не дожидаясь ответа, и его шаги по толстому ковру унесли его к двери. Он вышел, и я осталась одна.

Сначала я просто сидела, глядя на зеркало перед собой и позволяя реальности нового положения медленно оседать внутри. Затем я надела рабочий халат, висевший на спинке моего стула, и подкатила к столу мобильную лампу с линзой-лупой и регулируемой цветовой температурой.

Началась диагностика. Я взяла ручную лупу с холодной светодиодной подсветкой и начала изучать трещину под разными углами, заставляя свет скользить по ее граням. Стекло под увеличением оказалось довольно грубоватым, с характерными мелкими вогнутыми дефектами – «слезами» мастера, не сумевшего выдуть идеальный лист. Серебряный слой с обратной стороны местами начал отслаиваться по самому краю от старости и, возможно, сырости, но в зоне самой трещины держался крепко. Сама трещина была условно «свежей» – края не успели покрыться патиной времени и въевшейся грязью, что значительно упрощало задачу, не требуя агрессивной очистки.

Приняв решение использовать определенный метод заполнения специальной оптической смолой с коэффициентом преломления, максимально приближенным к данному типу стекла, я поднялась и подошла к стеллажу с химикатами. Нашла нужную серию смол, выбрала марку, которую раньше использовала лишь раз, и то для крошечного фрагмента витража, – она была дорогой и требовала идеальных условий влажности и температуры.

Затем я отмерила необходимое количество смолы и отвердителя, тщательно смешала их, наблюдая, как прозрачная, чуть желтоватая жидкость становится чуть более вязкой.

Вернувшись к столу, я начала подготовку самой трещины. Ватными тампонами на тонких деревянных палочках, смоченными в спирте, я аккуратно, миллиметр за миллиметром, протерла канал трещины с обеих сторон. Потом, установив зеркало под нужным углом и закрепив его мягкими подушечками, взяла шприц с тончайшей иглой, и начала вводить смолу. Процесс требовал невероятной точности и бездонного терпения. Смола должна была заполнить всю полость, но не выступить на поверхность, иначе останется «шрам» от вмешательства, который и был главным врагом.

Работа поглотила меня полностью, а время перестало иметь значение. Не было ни Лондона, ни долгов, ни отца с его заплывшими глазами, ни неотступного взгляда Кая. Была лишь материя и ее повреждение, которое нужно было исправить. В этом было свое наркотическое забвение. Я была на своем месте и делала то, что умела лучше всего на свете.

Где-то в том уголке сознания, что еще помнил о существовании внешнего мира, я отметила, как световой столб из окна в потолке сместился. Но я не позволяла себе отвлечься.

Закончив вводить смолу, я аккуратно извлекла шприц и тут же накрыла место работы специальной пленкой, чтобы избежать попадания пыли и замедлить процесс полимеризации, дав смоле самой распределиться идеально.

Только тогда, отложив инструменты, я выпрямилась во весь рост и ощутила, как затекшие мышцы шеи и спины огненной волной напомнили о пяти часах напряженной работы.

Я вышла в коридор, и мои ожидания подтвердились: на полу, ровно посередине, стоял тот же простой деревянный поднос. Сегодня на нем был суп-пюре из пастернака и сельдерея, кусок запеченной куриной грудки с прованскими травами, тушеные на пару зеленая фасоль и морковь, графин с водой и стеклянная стопка. Я принесла еду обратно в мастерскую, села у стола и стала есть, не отрывая взгляда от зеркала.

После еды, вернув поднос в коридор, я занялась рамой. Она требовала меньше виртуозности, но больше методичности: очистка старого лака, укрепление рыхлой древесины в одном углу специальным консолидантом, тонировка мелких сколов и царапин пигментированным воском. Работа руками всё таки успокаивала нервы, позволяя мыслям наконец вырваться на свободу и начать свое хаотичное блуждание.

И они блуждали, цепляясь за обрывки фраз, за детали, за нестыковки. Они ползли к договору, к его ледяным глазам, к словам о «других демонах», что приходят изнутри. К этой комнате, которая была собрана словно специально для меня, с учетом моих предпочтений, о которых никто, казалось бы, не мог знать. Или для кого-то, кто должен был обладать точно таким же набором навыков и… восприятия?

Мои глаза, ища передышки от монотонной работы с рамой, невольно скользнули по полкам, заставленным не только инструментами, но и книгами. Среди монографий по химии силикатов и физике света стояли солидные исторические труды, каталоги аукционов и альбомы по искусству. Я встала, отложила кисть, подошла к одной из полок почти на автомате, движимая смутным любопытством и потребностью отвлечься. Взяла первый попавшийся том – это был каталог аукционного дома десятилетней давности, посвященный декоративно-прикладному искусству XVIII века.

Я машинально пролистала глянцевые страницы. Мебель, фарфор, серебро… Зеркала. Здесь была целая секция. И на полях страницы, где было изображено большое стенное зеркало в стиле рококо с причудливой резной рамой, чьей-то рукой были сделаны пометки. Мелким, с наклоном вправо почерком. Карандашные, уже чуть выцветшие выноски:

«аналогичная свинцовая связь в раме на лоте 43», «обратить внимание на деформацию дерева в нижнем левом углу – следствие повышенной влажности».

Я замерла, и время споткнулось. Я узнала этот почерк. Он жил в моей памяти с тех самых пор, как я научилась читать, с тех пор, как складывала буквы в слова. Он был на оборотах старых черно-белых фотографий, на полях поваренных книг, на бесчисленных листках с напоминаниями, которые она оставляла на холодильнике, уходя утром, – «Лира, обед в синей кастрюле, не забудь поесть. Целуй. Мама».

Почерк моей матери. Аделины.

Сердце упало куда-то в желудок, а потом рванулось в горло, срывая дыхание. Я судорожно захлопнула каталог. Потом, дрожащими руками, схватила следующую книгу, стоявшую рядом, – роскошный альбом по истории муранского стекла. На титульном листе, в правом верхнем углу, те же инициалы, выведенные тем же почерком: А.Э.

Аделина Эллард.

Я отшвырнула книгу, и та с глухим стуком упала на ковер. Десятки, если не сотни томов на этих полках. Все они могли быть из ее библиотеки. Или она работала с ними здесь? Невозможно. Абсурдно. Но почерк… почерк был настолько узнаваем, что сомнений не оставалось. Значит, он знал. Кай знал о ней. Он привез сюда эти книги? Или… она была здесь до меня?

Мои мысли метались. Может, он нашел меня не через Элдриджа, как я предполагала? Может, он искал не просто мастера по стеклу, а конкретно дочь Аделины Эллард? Но зачем? Что могло связывать владельца замка в Шотландии, с моей матерью, которая исчезла из моей жизни, когда мне было десять? Во время её исчезновения, он, очевидно, тоже был несовершеннолетним.

Я, шатаясь, вернулась к столу, и мои пальцы легли на его поверхность, прямо возле той самой трещины, которую я только что запечатала.

Теперь эта трещина казалась мне не просто повреждением куска старого стекла. Она была ключом. Трещиной в самой реальности, через которую начала проглядывать совсем иная, куда более страшная правда.

Я подняла голову и взглянула в большое зеркало на стене напротив. В его затемненной поверхности отражалась комната, стол, и я сама – маленькая, замершая фигурка в белом халате. И в тот миг мне показалось, будто отражение смотрит на меня не моими глазами, а чьими-то другими – более старыми, более усталыми, полными бездонной печали и знания, которого я еще не достигла, но которое уже начало тянуться ко мне.

Я резко отвернулась, разорвав зрительный контакт. Время шло, отметенное смещением света. Смола в трещине медленно застывала. А вместе с ней застывало и мое наивное понимание ситуации, превращаясь из простого страха перед неизвестностью в тяжелую уверенность: меня привезли сюда не случайно.

Я снова принялась за укрепление рыхлой древесины рамы, но теперь каждый взгляд на полку с книгами был наполнен новым смыслом.