Читать книгу Звезда Девяти Законов: Пламень алой розы - - Страница 3

Раздался шум нарастающего ветра.

Океан луговой зелени взвился волнами,

исходящими в края горизонта.

Шелест высокой травы заиграл колыбель

для своей единственной слушательницы,

стоящей в лучах звёздного неба.

Для той, кто никогда не знала снов

и душой не разделяла дня и ночи.

«Твоё последнее желание ― наше единственное будущие»

Слова, послание которых ей не забыть.

Слова, сказанные одним и возведенные другими

в ранг безвременной истины.

Слова, чью правду она никогда не признает.

Слова, память о которых сгорит в багровом

пламени её рубиновых глаз.

323г. Эпохи Звезды Девяти Законов

На арочном мосту в преддверии Звезды Девяти Законов Уин’Орл Йонфельтан ожидал прибытия своего прежнего наставника ― Асафура Гинь Флоскаво. Этот тучный под два метра боров должен был привести с собой сестер Элевельгейт. Прямо сюда, на мертвый остров хрустального стекла и едкой соли ― Айзенфорт. Эти сестры успели причинить Уину к его тринадцати годам много боли: в своих ритуальных манипуляциях они истязали его так, что всякий выдумщик новых пыток, просто бы лопнул от черной зависти.

Сегодня, как и всю прошедшею неделю стоял ясный солнечный день ― исключительное для Айзенфорта явление. И Уин всем своим нутром чуял неладное. Прямо как три года назад ― в день, когда десятилетняя Фрия Арде Мун потерялась в изменчивом лабиринте коридоров Звезды Девяти Законов; в день, когда десятилетний Уин’Орл Йонфельтан бросился её искать. Тогда они ещё не были знакомы друг с другом.

Рядом с принцем стояли мужчина средних лет в чеканных латах со своим оруженосцем, что носил тяжелый двуручный меч своего господина. Несмотря на совсем юный возраст, Уин не уступал рыцарю в росте. Когда караван Асафура показался на дальней стороне моста латник обратился к принцу:

― Не думал, что мне выпадет честь лично лицезреть легендарных волшебниц Синьгавальдории, что уже восьмой век сохраняют девичью красу, сжигая покоренным пламенем титаниды бремя прожитых лет.

― Сир Шавальтор, я искренне верю, что на вашем пути эта честь останется отнюдь не самой значимой. И ещё… пусть и покоренный, но огонь титаниды это разрушительное проклятье для мира людей, если увидите его блеск в их глазах лучше отведите взгляд.

Волосы на голове рыцаря слегка привстали, и он непроизвольно провел латной рукавицей по своей макушке.

― Этикет рыцаря не позволит мне допустит подобной неучтивости по отношению к великим леди. ― Сказал Шавальтор с толикой доброй иронии. ― Но премного благодарю вас за заботу, милорд.

С грохотом копыт, звяканьем рыцарских шпор и скрипом забившихся хрустальной пылью рессор оклесфеймский караван проехал мост и достиг серого фасада Звезды Девяти Законов. Уин’Орл сделал шаг к подъехавшему верхом наставнику и почтительно поклонился.

― Рад наконец увидеть вас, учитель.

― Не знай я кто ты, решил бы что глаза мне врут, ― сказал Асафур спешиваясь. Уин был готов покляться, что увидел на лице коня радость облегчения. ― Как же ты вырос! Уже совсем не тот малец, которым ты отправился в эту соленую дыру.

Асафур Гинь Флоскаво был облачен в дорогой костюм, скроенный из богатых шелков под его очень объёмный живот и от природы широкую кость. Единственным элементом доспеха на нем была латная перчатка левой руки. Правая же рука была облачена в толстую перчатку черненой кожи, инкрустированную драгоценными камнями. На голову Асафура была надета большая круглая шляпа, украшенная красным пером. На перевязи под левой рукой покоился в ножнах полуторный меч с витой гардой.

― Здесь время течет поистине медленно, поэтому трех лет предостаточно чтобы повзрослеть на все шесть, ты и сам скоро в этом убедишься, учитель. Спешу сообщить что ножи наших поваров изголодались по свежему мясу, так же, как и наши животы.

― Охотно верю тебе, Уин, ― сказал Асафур и посмотрел на Шавальтора. ― Не представишь мне этого благородного господина, что, я не сомневаюсь, искусно владеет двуручным клинком.

Уин прошел к Шавальтору и положил руку на его плечо.

― Имя этого достопочтенного господина Шавальтор, он лорд северной провинции Джерменсидейры дерсюритель. Урожденный простым крестьянин он был удостоен рыцарским титулом за свои заслуги в ходе иссилифимской компании.

Рыцарь Джерменсидейры приложил кулак к груди и слегка согнул спину в приветствующем поклоне:

― И не передать словами как я счастлив лично поблагодарить человека, воспитавшего столь благородного принца, что единолично смог вывести дочь горного трона из тьмы поднебесного лабиринта и уберег владыку Арде Муна от темнейшей из скорбных участей: оплакивать утрату старшей дочери и двенадцатой чудотворницы Джерменсидейры. С того дня, все три года, я лелеял мечту, что однажды пожму вам руку, сир Асафур.

― Из благодарности, Сир Шавальтор обучает меня искусству владения двуручным клинком, и я не покривлю душой если поклянусь, что равных ему в этом умении нет. ― сказал Уин.

― Так должно быть это вы, сир Шавальтор зарубили двух тиффирийских наемников, что участвовали в покушении на Фрию Арде Мун по её прибытие на Айзенфорт? ― обратился Асафур к рыцарю Арде Муна с явным восхищением.

― Да, это так. Должен сказать, что навыки тиффирийских убийц несколько преувеличены, ― сказал Шавальтор протягивая Асафуру руку.

― Тогда и для меня будет большой радостью пожать руку столь искушенному в ратном деле воину, ― ответил Асафур мечнику зажав его правую длань в своих железных клещах.

Выяснив, чья хватка крепче, Шавальтор продолжил:

― Я верю, что вместе мы быстрее достигнем небесных благ, вероломно сокрытых алчностью первородных, и разделим их на благо мира людей.

― Господин Шавальтор, ― спокойно заговорил Асафур. ― знайте, что в Оклесфейме не разделяют хищнических планов заговорщика Астрит Эристро на явление, что быть может, воплощено по другую сторону портала в небеса. Мы стремимся достичь их, чтобы познать их мудрость, а не разорить их суть. Благочестивые сестры Элевельгейт семь веков помогают нашему народу в борьбе с тиранией Гнило-Живущего, потому что великое пламя Гедораксии сжигает их старость.

Шавальтор глубоко кивнул в знак согласия:

― Легенды и суждения о девяти богах рознятся, однако все они сходятся в одном, в том, что под пятой титаниды Гедораксии осталась лежать в руинах не одна цивилизация.

― Да, с этим нельзя поспорить, ― согласился Асафур.

― У нас ещё будет предостаточно времени, чтобы обсудить легенды и поразмыслить над суждениями ученых и мудрецов о них, ― вступил в разговор Уин, ― но будет крайней неучтивостью с нашей стороны заставлять благочестивых сестер и дальше ожидать достойного их приема. ― закончил принц и двинулся к бликующей лаковым деревом карате сестер Элевельгейт.

― Я совсем забыл упомянуть, господин Асафур, что наследник империи не по годам талантлив в учение с двуручным мечом, я глубоко убежден что в этом немалая часть вашей заслуги.

― Ха, ― Звонко выдохнул Асафур, ― чтобы вы знали, сир Шавальтор, ещё будучи шестилетним, когда ему представилось заколоть копьем загнанного кабана, он молочными зубами отгрыз наконечник и перекушенным древком пробил ему череп через глазницу, одним ударом отправил буйного зверя в поросячий рай. Да… каждая собака в Отенфоррусе слышала эту историю. Правда далеко не каждый в нее верит.

― Я поверю, без тени сомнения.

Уин подошел к карете, лакей раскрыл перед ним дверцу, и принц увидел до боли знакомые лица двух извечных красавиц Синьгавальдории.

― Давно не виделись, Уин. А ты почти не изменился, готова поспорить что на твоем теле не прибавилось шрамов с нашей последней встречи, ― сказали Гартедсия и Альвельтия Элевельгейт в один голос.

Принц подал руку и по очереди помог выйти из кареты сестрам, после глубоко поклонился каждой из них. Сначала Альвельтии ― сестре с огненно рыжими волосами, затем Гартедсии, чьи локоны были темными как смоль. Споры о том являются ли они друг другу родными не утихали уже восьмой век их вечно молодой жизни.

― Мы рады, что совсем скоро ты обретешь положенные тебе по праву божественные дары, Уин. ― Все так же в один голос радостно произнесли сестры.

― Если бы их обретение не было столь болезненным, а плата за них столь дорогой, я бы разделил вашу радость, миледи.

***

Сестры Элевельгейт были искусными волшебницами ещё при своей смертной жизни. После того как владыка Синьгавальдории Сардафор разделил с ними великое пламя Гедараксии ― пламя, что сжигало бремя прожитых дней, они перестали стареть. Десятки лет они совершенствовали свое колдовство, чтобы обессмертить своего господина.

Пока не наступил день, ознаменовавший конец эры богов. Заговор колдунов Фэл Астрит Эристро и Тийзелунда Змеиное Сердце погубил последних двух первородных духов этого мира ― Иньрра и Харалькорра. Однако их дары продолжили жить в мире людей, проявляясь сверхъестественными силами в потомках двух правящих семей.

Уин’Орл Йонфельтан, как и Фрия Арде Мун обладал одним из таких даров ― благодатью Харалькорра. Если королевский род Джерменсидейры унаследовал благодать первородного духа Иньярра по женской линии, то дети престола Оклесфейма унаследовали благодать Харалькорра по мужской. Только дар семьи Йонфельтан не развивался в теле наследника сам по себе. Он требовал многочисленных мучительных ритуальных манипуляций, чтобы связать тело и душу наследника с могущественным артефактом ― скипетром огня. Этот скипетр был создан из частей тела самого Харалькорра и черной дватарианской стали. После его смерти колдуны и волшебники Оклесфейма долго пытались найти способ связать тело и душу наследника божественного дара с артефактом, но не смогли. Тогда правитель Синьгавальдории Сардафор послал на помощь семье Йонфельтан своих искуснейших волшебниц ― сестер Элевельгейт. И они справились с возложенной на них миссией, прибегнув к силе великого огня Гедораксии.

Альвейтия Элевельгейт ― рыжая волшебница зажгла последний магический светильник, замкнув кольцо огня в ритуальном круге. Уин сидел в центре, его кожа была исписана чернилами, в руках он держал кубок, наполненный прозрачной вязкой жидкостью.

― Открывайте саркофаг, ― железным голосом повелела Гартэдсия Элевельгейт и слуги подняли тяжелую плиту каменного гроба, из которого пополз черный дым, а в воздухе заиграли языки пламени. Внутри покоилось горящее черное копьё-скипетр, обвитое раскаленной до красна стальной цепью с обсидиановой сферой на конце. Артефакт беспрестанно горел и дымился, черная ядовитая мгла быстро заполняла воздух.

― В последний раз, Уин, ― сказала Альвейтия, взяв со стола с ритуальными инструментами скальпель.

― В последний, ― ответил Уин и одним залпом осушил кубок.

И так начался ритуал: жрецы читали заклинания, сестры вышивали на коже Уина слова заклинаний металлическими нитями, обвивали его кровеносные сосуды зачарованными струнами, вырезали на его костях руны, иероглифы и облекали их кровью поверженного Харалькорра.

― В Оклесфейме все говорят, что ты спас двенадцатую Чудотворницу Джерменсидейры.

― Да это так, ― сквозь зубы проговорил Уин, с трудом сдерживая крик.

― Знай же, что не все в доме твоей семьи одобряют сей поступок, ― голос Альвейтии был сухим и строгим. ― Но мы с сестрой говорим тебе, что ты поступил верно, юный воин и будущий герой своего рода.

― И почему же?

― Она станет ценным союзником в твоей борьбе против тирана Тийзелунда Гнило-Живущего. Её копье поможет тебе пронзить Змеиное Сердце заклятого врага.

― Я приму её помощь, если она соизволит бороться с тираном далеких земель, но сам просить не стану.

― Разве она не обязана тебе жизнью? ― холодным голосом вопросила Гартэдсия. ― Отбрось гордыню если желаешь подарить Оклесфейму мир.

― Почти восемь веков мои предки боролись с Гнило-Живущим, не прибегая к помощи обладателей даров Иньярра… ― слова заклинаний, высеченные на костях Уина зажглись красным светом, он сжал челюсти, подавляя рвущийся наружу вопль боли. ― И я не стану предавать их честь просьбой о помощи.

― Наш владыка ― великий господин Сардафор наказал нам помогать семье Йонфельтан и всему Оклесфейму, пока тот не избавится от посягательств тирана Тийзелунда. Пока Гнило-Живущий остаётся жив, мы не можем вернуться к господину. Если ты не прибегнешь к помощи наследницы даров Иньярра, то предашь оказанную нами службу. Предашь нас, ― грозно и зловеще прозвучали слова сестре Элевельгейт. ― Помни об этом, юный воин.

Уин чувствовал, как кровь кипятится в его жилах, как безудержное пламя разгорается внутри него, накрывает пеленой безумия взор всё гуще застилая ясность рассудка:

«Жар… Огонь… Огонь… Проклятое пламя…» ― эти слова не уходили у него из головы.

― Пламя Гедораксии, ― обратился он к сестрам после долгого молчания. ― Предполагают, что оно может открыть некоторые двери в лабиринте Звезды Девяти Законов.

― Да, Уин. Я уверена, что пока ты будешь отдыхать после обретения силы Харалькорра, мы с Гартедсией успеем открыть… одну.

― Почему ваш господин Сардафор не присутствует при таком значимом событии?

Сестры не сразу ответили на этот вопрос.

― Кто может знать, что таится по ту сторону столь крепких печатей. Мы бы воспротивились отворят дверь в неизвестность, будь здесь господин Сардафор.

― Вы столько лет храните ему беззаветную преданность. Почему? ― но на этот вопрос Уин уже не получил ответа.

Когда сестры наконец закончили вышивать и вырезать на теле Уина магические символы, его рассудок уже полностью был во власти безумного жара.

― Осталось последнее, Уин. ― сестры прошли к саркофагу, объятому вихрем черного дыма и оранжевого огня, ― Разделим его жар вместе, ― обратилась Альвейтия к Гартедсии и взяла её за руку. Вместе они достали копье-скипетр и вернулись к Уину. Одежда на их телах горела, как и они сами, сестры направили острие копья в грудь Уина, туда, где билось его раскаленное сердце. Они высвободили заточенное в их телах пламя Гедораксии и весь ритуальный круг воспылал одним огромным костром. Сестры прочли последнее заклинание, и черная дватарианская сталь копья-скипетра разлетелась миллионами белых искр. Артефакт Харалькорра утратил свою жесткую структуру обратившись копьем пылающего света. Единым движением четырёх рук Альвейтия и Гартедсия вонзили световое копьё в сердце Уина: огненный свет растворился в его теле. Сестры потушили пламень Гедораксии, но весь ритуальных круг уже успел обратиться пятном черной сажи.

― Отныне ты полновластный владелец благодати Харалькорра, Уин’Орл Йонфельтан. Пусть этот великий дар послужит на благо всего Оклесфейма и поможет тебе отправить Гнило-Живущего навечно в могилу.

Хоть Уин и слышал, что говорят ему сестры Элевельгейт, но понять их он сейчас не мог. Рассудок в его голове трещал как раскаленные угли в пламени очага.

***

Уин проснулся в своей комнате, вокруг него царил густой непроглядный мрак. Он не знал сколько времени прошло с окончания ритуала, но чувствовал, что много. Жар в его теле немного поутих, однако все ещё мутил голову, вместе с тем каждой частичкой своего существа Уин чувствовал нарастающую боль, она не давала покоя, не давала даже шанса на раздумье. Принц не мог её терпеть, инстинктивно он попытался встать с кровати, чтобы ощущение движения хоть слегка заглушило ноющие стоны в его жилах, но вместо этого он просто свалился на пол. Не в силах подняться на ноги он несколько часов ползал и ворочался по полу в кромешной темноте, звал слуг, но ни один не откликнулся, чтобы помочь своему господину. Раньше это показалось бы странным для Уина и единственное объяснение, которое бы он смог найти заключалось бы в том, что слуг попросту нет рядом. Сейчас же боль застилала его разум и поэтому он только все больше злился. Однако окрикивая в десятый раз своих стражей, принц заметил, что его отчаянные вопли несколько перебивают нестерпимую боль в костях и мышцах. Поэтому он просто начал кричать самой грязной руганью, какую только знал в меру своего аристократического воспитания.

Через какое-то время муки Уина слегка ослабели, и он смог думать. У него появилось стойкое ощущение, что он ползает во тьме уже больше двух суток. Принц начал считать удары собственного сердца, которое билось сильно чаще обычного. Сейчас для него это было единственным доступным мерилом времени. Постоянно сбиваясь, он насчитал тридцать семь тысяч ударов сердца, прежде чем сделал успешную попытку встать на ноги. Голова кружилась, каждое движение отдавалось в ней набатом колокола. Уин стал припоминать расположение вещей в своей комнате и наощупь поплелся искать выход. Он то и дело упирался в предметы внутреннего убранства, прежде чем дошел до стены; двигаясь вдоль неё принц нащупал двери, раскрыл их: тусклый свет замелькал вдалеке коридора, ― «Где веревка?» ― спросил он себя, заприметив неладное. Тоннель в, котором сейчас находился принц был незнаком ему: слабо освещенный со стенами из серых шероховатых блоков, он больше походил на путь в подземной тюрьме. Уин пошел навстречу далекому свету. Его источником оказались соляные светильники со слабым коптящим огнем в решетчатых полусферах, ― «Проклятье», ― ругнулся принц и сказанное им слово повторилось эхом.

Долго шагая вперед, пройдя множество развилок и лестниц, Уин услышал журчание воды. Он вышел к необъятному взором трехъярусному висячему саду: в углах гранитных колон, что уходили высоко в туман скрывающий потолок, росли тонкие многоствольные деревья с алыми листьями и красными распустившимися цветами; вдоль мощеных дорожек стояли клумбы с зелеными кустарниками; через все три яруса по извилистым мраморным каналам текли ручьи сизого цвета с опавшими в воду лепестками и листьями; на водной глади прудов и бассейнов лежали разноцветные кувшинки. По перилам лестниц и балконов вились розовые лианы и светло-фиолетовые вистерии. Хрустальная вода билась в искусно сделанных фонтанах, которые будто находились под стражей немо стоящих статуй безликих воинов. Здесь было красиво. Очарование засверкало в утомленных глазах принца.

Но вместе с тем он припомнил, что уже бывал в похожем месте, три года назад, когда бросился в неизведанную часть лабиринта Звезды Девяти Законов искать Фрию. Прежде, как и сейчас, роскошный сад предстал перед ним после долгих скитаний во мраке. Тогда он нашел среди садовых аллей забившуюся под скамью белого камня трясущуюся девочку с зелеными волосами. Уин до сих пор видел во снах её испуганное лицо, которое она закрывала дрожащими руками. В тот далекий день гримаса ужаса исказила заплаканное личико принцессы: «Пойдём со мной», ― сказал он ей, протягивая руку к её плечу. Она не ответила ему, только замерла, прислушалась к повисшей тишине. ― «Я Уин’Орл Йонфельтан, наследник Оклесфейма, искал тут тебя, Фрия Арде Мун. Не бойся больше, вместе мы выберемся из лживой тьмы лабиринта». ― Его рука коснулась кожи Фрии, девочка вздрогнула, но решилась посмотреть на незнакомца. Он встретил её взгляд ободряющей улыбкой, его лицо представилось Фрии светлым и добрым, как лик путеводной звезды в смольном мраке безлунной ночи, хоть на нём и мелькала тень страха.

Тогда, три года назад, решимость Уина связала их с Фрией судьбы. Тогда, вместе, держась друг друга они выбрались из тьмы лабиринта, а сейчас Уин был один в этом роскошном саду. Думал, что один. Но на его беду, это было не так.

Принц поднял голову: свисающие из тумана люстры на длинных цепях слегка покачивались от размеренного ветерка, их скрип перемежался с шелестом листвы: «Надо идти пока ещё есть силы», ― решил он про себя и стук подкованных сапог оказался ему единственным спутником на тропе мощеных белым камнем аллей.

Чем дольше Уин шёл, тем больше разрастались перед его взором бескрайние просторы сада: они множились ярусами, переплетенными улочками, даже туман скрывающий потолок стал выше, обличив величие колонн и новый уровень искусственных светил, качающихся на поскрипывающем звеньями железе. В некоторых участках вода по развилистым каналам падала в бездонные пропасти, унося с собой плоды, опавшие с яблонь вместе с лепестками белых тюльпанов и желтых роз. На ветви одной из таких яблонь восседал белый орел с красными масками на перьях, будто бы они были запятнаны кровью. Бельмо полегло на каждом из очей ястребиной птицы.

Что ж ты орёл гордым духом поник.

Сломалось крыло или клюв надломил?

Бельмо, что чернит ясный некогда взор

Теперь опрокинет скользящее по небу перо

Ты знал небеса, ты в раю побывал

Теперь же познаешь жалкой шавки привал

Там ― где раньше лишь черви копались

Теперь там перья твои припались.

Процитировал Уин стих одного из поэтов Оклесфейма. Орел не обратил внимания на голос человека, продолжил созерцать слепым зрением облагороженную человеческим искусством красоту природы, красоту журчащей жизни.

Дуновение ветра принесло с собой блески голубого света. Один из таких мерцающих огоньков коснулся кожи принца и резко обжег её холодом, как укол ледяной иглы. Уин ругнулся и пошёл дальше, вышел на террасу, расположенную на отвесной стене гранитных блоков с нисходящей влево лестницей. Впереди за периллами, шестью ярусами ниже, своими дорожками и каналами, всё так же продолжался сад. Только там, внизу, витали клубы мерцающих блеск голубого пепла, и всё, что когда-то росло, пило и цвело, сейчас медленно, но неумолимо тлело, развеивалось по воздуху синеющим прахом.

Принц спустился по ступеням, в ногах ощущалась непривычная слабость ― последствие минувшего ритуала. Воздух здесь стал резко прохладней, хаотично плавающие огни проникали сквозь плотную ткань одежды, заседали под кожей и казалось, множились внутри ледяной крупой, жадно заглатывая тепло тела.

Где-то поблизости, пробивших сквозь шум листвы и журчание воды, заслышались звуки боя: лязг железа, удары доспех о каменную твердь, вопли атакующих, стоны раненных. А ещё какой-то странный треск, не похожий ни на что, чтобы раньше довелось слышать принцу. Этот треск походил на скрежет миллионов ржавых шестеренок, перемалывающих кости, на звук воды, разлитой по раскаленному железу. Треск, что подобен молитве злого мертвеца ― той, которая написана навсегда отнять, убить покой.

Человек в кованной броне вышел из-под сени густо стоящих яблонь, он хромал на левую ногу, правой рукой волочил по земле меч, другая была перебита и обвисла вместе с примотанным к ней щитом. Его сломанная челюсть перекосилась на бок и не позволяла закрыть рот. И этот человек горел. Горел голубым огнем. Не весь целиком, но большей частью истлевающего в синий прах тела.

Уин обнажил именной клинок черной дватарианской стали и приготовился нанести удар. Принц допускал вероятность того, что человек перед ним не ищет поединка, но нуждается и хочет попросить помощи. Вот только чего Уин не мог допустить, так это того, что он способен эту помощь оказать, снедаемому холодным пламенем человеку, чей лик уже обезображен до глубокого уродства. Если бы не проклятый огонь, принц непременно спросил бы: «Кто ты?» ― спросил бы прежде, чем занести руку для удара. Но сейчас был не тот случай.

Он ударил. Изувеченный человек с неожиданной быстротой попытался парировать клинок в клинок, но его меч раскололся и отлетел в сторону. Вторым махом Уин снес ему голову с плеч. Разрубленная шея разлетелась щепками отвердевшей плоти, струя обесцвеченной крови, выплеснувшаяся фонтаном из аорты, вспыхнула голубым огнем, повисла в воздухе взвесью играющих искр и крупицами пепла.

― Да избежит твоя душа языков загробного пламени, и да не станет вместилищем неупокоенного зла ― ни сегодня, ни во веке веков, ни в целой вечности. Упокойся с миром, воин, чьего имени я не знал.

Уин сорвал желтый тюльпан и бросил в костер разгорающихся всё сильнее останков сраженного дватарианской сталью человека. Прислушался к окружению: звуки боя подступали ближе, становились ожесточеннее, свирепее. ― Только вперед, сквозь ратный гон и стали звонкий стон, ― подбодрил он себя и двинулся вдоль широкого канала с обнаженным клинком.

Впереди груши и яблони, клены и вишни. Дорожка белого камня уводит в сторону от водного канала. Где-то рядом слышаться глухие удары булав, молотящие об животную плоть; жвакают чьи-то челюсти, впиваются в мясо, грызут кости. Прямо здесь, рядом с ним в приваленных кустах у арочного мостика жилистый вурдалак с громадными ручищами разделывает когтями изодранного до потрохов солдата в порванной кольчуге, и они горят. Горят голубым огнем изнутри. Солдат из последних сил пытается сопротивляться, но он уже обречен. Они оба обречены: и человек и падальщик.

Уин ускоряется, переходит на бег. Выход. Ему нужно найти выход, прежде чем холодный огонь займется и его плотью. Он чувствует ледяную крупу под кожей, как она расползается внутри, как притупляет его чувства, онемевает мышцы.

Принц бежит. Звон стали становиться громче, интенсивнее. Впереди на два часа две группы латников: с щитами и копьями супротив тех, что держат топоры с мечами. Первых больше. Копейщики теснят, насаживают на пики мечников, но все они горят. Все уже мертвы, просто ещё не знают об этом. Кто-то замечает его, окрикивает воплем, лишенным чего бы то ни было человеческого ― это уже не голос, это треск жадного до дров пожара.

Принц оглядывается: слева обрыв. По нему вертикально вниз уходит ряд балкончиков, а вдоль них из скалистой породы растут ивы с пушистыми кронами. Четверо копейщиков бегут на него. Он тормозит у пропасти вниз, ― «Всего метров десять, не разобьюсь. Ветки должны замедлить падение», ― так он думает. Обреченные приближаются, принц спрыгивает. Ветви трещат под ним, ломаются и царапают кожу, рвут тряпичную рубаху. Он падает на твердую гладь узкой дорожки, а вслед за ним прямо по его спине ударяются несколько тяжеленьких веток.

Путь, на котором он оказался по обе стороны обрывается в непроглядную черноту, а ограждений на этой извилистой дорожке нет ― только горящие бледно-зеленым огнем кристаллы-светильники, воткнутые частоколом по всей длине подземного хода. Дорога приводит к стене крепости: сплошное полотно отполированных гранитных кирпичей замыкает арку пещеры. С права налево по потолку в бледном свете зеленых огней Уин видит застывший темными волнами океан доломитовой породы: как если волнующиеся море оледенеет одним мгновением в своих плавных и острых очертаниях. Звон стальных поножей раздаётся в далеке по другую сторону узкой тропы, близится к нему. Вверху слева под самым потолком в стене видится маленьким зазор, хорошо скрытый тенью. Уин вскарабкивается на стену, ползет к мелкой выбоине. Из далекой тьмы вышагивают, построившиеся в одиночный ряд горящие, закованные в блестящее железо обреченные. Что они здесь делают? Как и Уин ищут выход? Или ищут того, кого можно заколоть в последние часы жизни? Их омертвевшие, расчеловеченные голоса не способны дать ответ. Они замечают принца, окрикивают его хором мертвецких воплей, зовут вместе с собой ― в могилу. Кто-то бросает копье, то бьется о гранит, высекая искру в половине метра от головы Уина. Принц продолжает лезть, достигает лаза под потолком и выбирается за стену подземной крепости, ступает на широкий парапет. Под ним пять этажей кирпичной постройки, он идет вперед, перемахивает через ограждение на смотровую башню, входит внутрь.

Здесь лестница вниз, по ней выход в коридор, освещенный подсвечниками и масляными фонарями. Дальше развилка. Уин идет прямо, выходит в большой холл, видит стены с тематическими фресками. На них разного рода казни: сожжение под аккомпанемент машущей кулаками вверх толпы; расчленение осужденных топорами палачей, облаченных в звериные маски, беспристрастных судил; погребение заживо в водянистых ямах из грязи и обглоданных останков.

Так должно быть выглядит внутреннее убранство тюрем Вензен-Шторма. Тюрем для тех, кто обвинен в связях с демоническими силами, демоническими сущностями. Убранство таких тюрем, о которых Уину рассказывали учителя, наставлявшие его использовать благодать Харалькорра в правильных целях. Целях далеких от эманаций мира демонов.

Но на раздумья времени нет. Ледяная крупа под кожей принца начинает тлеть. Он чувствуют это. Пол под ногами сотрясается от тяжелой поступи, ― «Какого беса?!» ― задается тревожным вопросом принц. Ответ не заставляет себя ждать: бугай-громила показывается в одном из четырех проемов холла. Гигант в полтора мужского роста с толстой задубевшей кожей, в которую уже вросла колючая проволока; кисти его рук были обрублены: из правого раздвоенного предплечья росла механическая клешня, а из левого торчал изогнутый в виде молнии заточенный стальной прут. К плечам толстыми кольцами были прибиты длинные цепи. Глаза бугая светились в узких прорубях ржавого шлема, также, как и глаза двух волков, показавшихся из-за его спины. Они были привязаны к нему стальными поводками, а вместо выдранных зубов в их челюстях бликовали отполированным железом капканы. С щербатой кожи гиганта маленькими блесками отшелушивались крупицы пепла, в то время как серебряная шерсть волков была объята костром голубого пламени. Триединый лик смерти смотрел на Уина шестью огненными точками, предвещая последнюю дуэль.

Опережая мысль, ноги принца бросились прочь: драться с этим исполином означало использовать силу благодати Харалькора, а делать этого Уин сейчас не хотел и на то была веская причина: если Стикпальм Фрии был светом, воплощающим волю огнем и железом, то дар Уина был пламенем, пережигающим время жизни в светоч первородного огня и черную сталь. Воспользоваться им ― значило исчерпывать воду из колодца своей жизни двух-пудовыми ведрами; переплавлять жилы и кости в твердый металл, рискуя превысить свой предел и безвозвратно обернуться изваянием цвета бронзы. Поэтому принц побежал. Побежал наутек так быстро, как никогда раньше. Путь бегства провел его пустыми коридорами, многоступенчатыми подъёмами и спусками к широкой винтовой лестнице, восходящей по башне красного кирпича.

Волчий вой, что сродни замогильным стенаниям, и грохот тяжелой поступи бугая наступали Уину на пятки. Поэтому он не смотря на подступающие изнеможение сайгаком запрыгал по ступенькам, стремительно поднимаясь вверх. Как вдруг на его пути оказались двое стражников, такие же обреченные огнем, как и те люди, которых он встречал здесь прежде. Вооруженные палицами, они не успели и замахнуться, как принц пронырнул под тем, что спускался справа и резким уколом со спины пробил ему кирасу насквозь через позвоночник, толчком ноги высвободил меч и заодно прибил умерщвленным телом второго стражника к стене. Тот устоял, но не успел отразить клинок, что пролетел через его шею, широким махом оклесфеймец обезглавил третьего безымянного врага. Голова в шлеме со звоном покатилась вниз по ступеням, а Уин осознал, что сейчас выбьется из сил: он прервал темп, остановился из-за схватки и теперь усталость догонит его и заставит испить её сполна. Сердце принца тяжело застучало, взбешенные легкие пытались разорвать грудную клетку, а ледяная крупа под его кожей затлела с двухкратной силой. Лестница затряслась, триединый лик смерти достиг подножия башни и теперь поднимался вслед за принцем, казалось, неумолимо, неотвратимо. Каждый шаг бугая вторил тяжелым вдохам принца, словно говорил ему ― не успеешь отдышаться, не успеешь убежать.

Уин собирает последние силы и движется вверх, винтовая лестница выводит на крепостную стену, бойницы отбрасывают тени, где-то вдалеке сияет подобное Луне светило. Принц находит это неестественным, ведь он сейчас под землей, высоко над его головой довлеет твердая порода. Пусть он и находится внутри Звезды Девяти Законов, за окнами которой неизменно горит свет великого солнца. Но ещё никто не говорил ему, что здесь видели Луну. Но сейчас это не важно. Значение имеет только путь к спасению ― бегство. Сколь бы грозным не был его преследователь ― он медлителен, если Уин сможет перебороть собственную слабость, то бугаю никак не догнать его. С этой мыслью принц достигает середины стены и тут раздается звонкий щелчок ― это механическая клешня гиганта перекусывает стальной повод, что удерживал волка подле него. Загнанный ум принца понимает это слишком поздно и в момент, когда он оборачивается, огненный зверь с капканом вместо зубов впивается ему в ногу, опрокидывает и протаскивает вперед. Волчий трепок впечатывается в память рвущей болью, меч выпадает из руки принца. Зверь яростно мотает головой, волоча принца из стороны в сторону, сжимает и разжимает челюсти в попытке перекусить ему ногу. Уин тянется к поясу за кинжалом, в ответ волк извилистой молнией кидается раскрытой пастью на горло принца, тот рефлекторно подставляет под укус правую руку. Глас рассудка в голове Уина вновь уступает агонии жара, инстинктивно он использует силу благодати Харалькора: кожа под рукавом вспыхивает, по локоть облачая защитную руку в черную сталь, но его технике ещё не достает навыка, и броня оказывается мягкой, незакаленной. Капкан проминает наколдованный доспех, но теперь принцу хватает времени достать кинжал и всадить его в волчью шею: острие с легкостью рассекает плоть, пронзает артерию, выпуская наружу струйку обесцвеченной крови одним мгновением, занимающуюся на воздухе тем же голубым огнем что и серебряная шкура волка. Принц наносит ещё три тычка в глотку зверя и тот обмякает, разжимает капкан и пытается отползти назад. Уин встает на ноги и размашистым ударом стального кулака, как молотом, бьёт по черепу волка, пробивает его.

Зверь мертв, а он жив и всё ещё стоит на ногах. Левая нога прокушена и сильно болит, ― Трещина или перелом? ― говорит себе Уин, материализуя в качестве шины наголенник, соединенный с набедренником шарниром. Принц возвращается за оброненным клинком, поднимает его и видит через арочный проём башни, как громила с волком на плече переступает последнюю ступень, выходит под свет лунного светила. Свист натужного дыхания Уина чередуется с шагами гиганта, под тяжестью которых содрогается стена. Глаза принца встречаются с огнями в прорезях ржавого шлема: гнутым прутом гигант проскребывает по зубьям своей клешни и останавливается на месте, разводит руки в стороны, как бы давая оклесфеймцу шанс добровольно принять бой, ― «Нет», ― вспыхивает мысль в костре агонии Уина. Принц поворачивается спиной к врагу и ковыляет к концу стены, где та уходит внутрь скалы. Огни в прорезях ржавого шлема вспыхивают презрением. Бугай выжидает несколько секунд и ступает дальше, шагами что теперь тяжелее прежних. Принц проходит внутрь расщелины, кажется, его немощь уступает силе воле, он набирает скорость, чувствует прикосновение блаженной надежды, как упирается в непроглядный обрыв ― он в тупике, а за ним идет смерть. Остается только одно ― использовать пламя копья-скипетра и сжечь гиганта дотла. Но как не сгореть самому? Да и сил уже совсем не осталось, чтобы пытаться использовать ни опробованную технику, что пережигает жизненную силу в светоч первозданного пламени. ― «Может быть прыгнуть во тьму менее безрассудная идея, чем драться с этим исполином?» ― Уин замирает, глядя в черную бездну под ногами, ― «В час сомнения выбирай бой», ― говорит голос Асафура в его голове. ― «Пусть так», ― решает принц, но в этот момент за его спиной что-то отбрасывает тушу подступающего гиганта, припечатывает того к неровной стене доломитовой породы.

Вот тогда и раздался голос, что навечно останется в памяти принца.

― Уин.

Голос, что одним словом привнес в душу Уина больше любви и заботы, чем все бесчисленные речи, которыми прежде обращались к нему, ― волшебный, чарующей голос.

Высокая белоснежная фигура златовласой женщины ровняется с принцем, берет его за руку и ступает в пропасть, увлекает за собой. Но они не падают: тело принца будто подхватило незримое течение ласковых вод; жар в его голове одним мгновением уступает безмятежному покою, крупа под кожей перестает тлеть, бесследно растворяется ― уверен принц. Он оборачивается на бугая: тот поднимается несмотря на тяжелейшее столкновение со стеной, его волк ― переломан и лежит ничком. Гигант смотрит вслед удаляющейся по воздуху тройкелюдей. Да ― в правой руке женщина сжимает ладонь бессознательной Фрии Арде Мун. Принцесса Джерменсидейры спит беспробудным сном, незримая сила держит её над землей. Уин замечает колыхающиеся волосы цвета малахита, ― Не может быть. ― изумленно шепчет он.

Они летят, и непроглядная тьма под ними сменяется каменистой речушкой, над их головами проносятся пещерные сталактиты, облепленные светлячками.

― Кто вы? ― спрашивает Уин, но не получает ответа. Волшебный поток несущий его круто меняет направление, ускоряется и теперь картины окружения сливаются в одно неразборчивое полотно серых тонов.

Покой, так внезапно окутавший душу принца, настойчиво клонит в сон, в долину прекрасных грез, лишенных мирских изъянов и словоблудия тщеславных песен. Веки тяжелеют, но вопрос, оставленный без ответа, не даёт юному воину придаться дреме.

Свет пронзают сумрак. Над детьми престолов и женщиной, что несет их простилается водная гладь озера, серебряные лучи струятся из его толщи. Женщина крепче сжимает ладонь принца и устремляется в сторону неба. Они пробивают воду, но он не чувствует удара, и его одежда не намокает, будто между ним и водой есть барьер. Они восходят к источнику света. Это длится долго, и в какой-то момент принцу кажется, что он навсегда останется здесь, в водовороте слепящих бликов и отсветах далеких небес. А ещё он понимает, что совсем забыл про дыхание, но его это не тревожит, кажется, сейчас вообще нет того, что могло бы его побеспокоить.

Они вылетают из воды, вздымаются к облакам в свете полумесяца и вновь набирают скорость, нежный поток несет их над зелеными равнинами и холмами, широкими реками и тонкими ручейками; через степи и горы, леса и луга. Стаи птиц бывают им как попутчиками, так и встречными незнакомцами.

Тысячи верст остаются позади, а полумесяц не меняет места на небосводе, никак не уступает утренней заре. И как бы Уин не старался, не может разобрать знакомых мест, ни тех, что видел сам, ни тех о которых читал. ― Где мы? ― спрашивает он, но волшебный, чарующий голосвсе так же молчит.

Очертания города возникают на горизонте, женщина снижается к земле, проходят мгновения, и они уже мчаться по его улицам. Дома растут, на глазах меняя фактуры своих фасадов: множатся этажами, окнами, обрамляют стены пилястрами, разживаются балюстрадами ― они как люди, меняют свои одежды. Вместе с домами растет и сам город: иглы и часовни тянуться выше, вынуждают проулки тонуть в своих тенях; особняки и поместья принимают вид дворцов; на дорогах и проспектах возникают колоннады, соединяющиеся на перекрестках с аркадами, держащими на своих крышах висячие сады.

Диона вспыхивает в небе, её лучи окрашивают переулки в красные тона. В свете её багрового зарева Уин замечает снующие туда-сюда тени ― это люди, что возникают из ниоткуда и пропадают в никуда: горожане и купцы, солдаты и ремесленники. Но сейчас ничто не может нарушить покой принца ― никакие тайны, никакие тени.

Даже когда свет полумесяца уступает место глубокой тьме и город тонет в кровавом мраке под слабым амарантом Дионы, принц не ощущает ничего. Это просто кровь и тьма ― ничего больше. До него не доносится: ни тлен из лишенных тепла и света домов, ни вонь с загнивающих помоек, ни вой оборотней, ни звуки трапезы падальщиков, ни молитвы выживших. Проклятия умерщвленных, что пропитали каждый глоток воздуха в злосчастном городе ― и те не могут достучаться до принца.

Через изветшалые ворота потокзаносит их во двор старого замка, проводит через покрытую плесенью оранжерею и заносит в иссохший ступенчатый колодец. Здесь целое подземное царство со своей архитектурой. И снова всё меняется прямо перед глазами Уина: барельефы белой глины с композициями природы и фауны сменяются на катакомбы красного кирпича, что купаются в багровом тумане. В каждом закутке этих развалин таится что-то. Что-то голодное, что-то злобное. Готовое из страха или непреодолимого инстинкта броситься на чужака, обнажив все свои когти и зубы. Но это не волнует принца, ведь сейчас всё это просто забившееся по углам зверье, жалко стонущее себе под брюхо, что укрывается в красной дымке среди убогих развалин старого склепа.

«Куда она несет нас?» ― спрашивает себя Уин, из последних сил отгоняя от себя настойчиво напирающий сон.

Красный туман рассеивается, катакомбы с осколками базальтовых идолов сменяются на привычные коридоры Звезды Девяти Законов расписанные серебром и золотом. И вместе с ними возвращается полупрозрачная синева ледяного света, в которой витают блески голубого пепла. Только теперь они не обжигают кожу принца, а проходят мимо, подобно тому, как вода обтекает тело.

И наконец Уин различает знакомые пути волшебного лабиринта, проложенные веревками и цепями ― значит, они уже близки к преддверию Звезды, близки к выходу. Женщина поднимает Уина и Фрию выше над землей, пол под ними усыпан истлевающими в синий прах телами.

Мысль, что среди них есть и его с Фрией люди, вырывает покой из души принца. Он все так же не чувствует боли от ноги, покусанной капканом, но трезвость рассудка возвращается к нему с каждым мгновением. А потом потокускоряется так сильно, что Уин уже не может ничего разглядеть. Пока они не достигают круглого зала, что приветствует каждого дошедшего до Звезды Девяти Законов. Поток незримой силыраспахивает перед ними массивные двери и выносит из поднебесного лабиринта в заснеженную ночь, купающуюся в лучах полной луны; сквозь метель женщина несет их по арочному мосту, у опор которого шумит вода, разливаясь пеной об острые скалы.

Уин по-прежнему ничего не чувствовал: ни холода снежных хлопьев, ни прикосновения ветра, пока они не оставили мост в десятках верст позади и не оказались в вихре кружащего снега посреди хрустальной пустоши.

Женщина остановилась, ступила на землю и опустила на неё принца, выпустила его ладонь из своей руки и тогда одним мгновением он почувствовал: холод ночной метели, боль в прикушенной ноге, тяжесть в груди и слабость в руках; услышал вой безудержного ветра, а потом… волшебный, чарующий голос.

― Людей, с которыми ты пришёл сюда, Уин, больше нет. ― Уин повернулся к женщине, теперь он наконец то мог её рассмотреть: она была молода и безупречна в своей лучезарной красоте; только её глаза были скрыты под опущенными веками. Одетая в легкое белое платье, женщина будто светилась изнутри. Принц счел её наваждением, ибо не мог поверить, что в мире есть место чему-то настолько совершенному. Она сделала легкое движение правой рукой, в которой держала ладонь Фрии и незримая сила положила колыхающуюся над землей принцессу в руки златовласой женщины, ― Никогда не возвращайтесь на Айзенфорт. ― сказала она, передавая спящую Фрию на руки Уина. Затем, басой ногой сделала шаг назад, потом второй и скрылась в волнах порывистой метели.

В последний миг принцу показалось, что её исчезающий лик багровеет кровью. Прошло некоторое время, прежде чем Уин осознал случившиеся, и если бы кто-то в тот момент смог посмотреть на него со стороны, то непременно бы принял тринадцатилетнего парнишку, что держит на своих руках девушку с зелеными волосами за недвижимый монумент, возведенный посреди хрустальной пустоши.