Читать книгу Эхо холодной войны: Проект S.H.I.L.O. - - Страница 6

«Идите и скажите всем в чужих краях, что Русь жива! Пусть без страха жалуют к нам в гости.» (Из Х/Ф "Александр Невский")

С размещением «норвежского гостя» поступили по законам флотского гостеприимства, которое, как известно, к своим беспощадно, а к чужим – бессмысленно. Адуна, этого заблудшего потомка викингов, у которого от количества спирта в крови уже запотевали глазные яблоки, определили в третий, жилой отсек. В отдельную каюту.

А писаря Ласточкина, интеллигентного мальчика, хранителя судовой секретки, вышвырнули оттуда, как котёнка из мясной лавки.

– Ласточкин, ты организм молодой, гибкий, хрящи мягкие, – напутствовал старпом. – Найдёшь себе место. Вон, на трюмах, между торпедами и совестью.

Ласточкина приставили к Адуну нянькой. Причина была прозаична до идиотизма: Ласточкин знал английский. Ну, как знал… Он мог уверенно произнести «London is the capital of Great Britain» и «Hände hoch», хотя последнее было из другой оперы и другой войны, но на флоте такие лингвистические нюансы никого не волновали.

Когда Ласточкину нужно было работать с секретными документами в своей келье, Адуна усаживали на стульчик в коридоре, аккурат напротив рубки радистов и акустиков. Сиди, мол, впитывай гул атомного сердца Родины.

И вот тут начиналась мистика.

Напротив сидел самый загадочный человек на лодке. Командир БЧ-4, капитан 3-го ранга Джамшед Исматуллоевич Рахмонзода.

Личность эта была окутана таким мраком тайны, что даже особист, проходя мимо, старался не дышать и втягивал живот. Говорили, что Рахмонзода – не просто связист. Ходила легенда, что он защитил закрытую диссертацию по теме «Психолингвистическое воздействие низких частот на подкорку человеческого мозга». Якобы он мог так настроить передатчик, что у оператора НАТО в Норфолке начиналась неукротимая диарея или, что ещё хуже, неконтролируемая любовь к русским берёзкам.

К нему в рубку боялся заходить даже командир лодки. У Рахмонзоды была «вертушка» – прямая связь. С кем? Со штабом флота? Берите выше. С Министерством обороны? Ещё выше. С Господом Богом? Не исключено.

Но замполита и особиста волновала не психолингвистика. Их волновали звуки.

Ровно пять раз в сутки Джамшед Исматуллоевич выгонял всех из радиорубки. Задраивал тяжёлую кремальеру. И через минуту из-за бронированной двери начинали доноситься глухие, ритмичные удары.

*Бум.* Тишина. *Бум.*

Тяжёлый, костяной стук чего-то твёрдого о железную палубу.

Замполит, человек с душой тревожной и бдительной, как-то зажал особиста в углу курилки:

– Ты слышишь? Опять бьётся.

– Слышу, – мрачно кивнул особист, нервно кусая папиросу. – Шиит. Точно тебе говорю, шиит.

– Почему шиит? – шёпотом спросил замполит.

– Потому что страстно бьётся. Ты у него на лбу видел мозоль? Как пятак советский – тёмная, ороговевшая! Он лбом палубу пробивает. Намаз делает. Пять раз в день! Строго по графику! Азимут на Мекку, видимо, по гирокомпасу вычисляет.

Они стояли и с ужасом думали о том, что командир правительственной связи, человек, владеющий тайнами ядерных кодов, пять раз в день бьётся головой об пол, вымаливая у Аллаха что-то, что явно не вписывалось в Корабельный устав ВМФ СССР. Однажды его, забывшего закрыться, увидели встающим с колен. Взгляд у него был такой, что увидевший это мичман неделю заикался.

Адун, сидящий на стульчике в коридоре, и тоже услышал эти удары. *Бум. Бум.*

Для его проспиртованного мозга это было послание. Он смотрел на железную дверь расширенными зрачками. Ему казалось, что там, внутри, происходит что-то Важное. Что этот смуглый русский шаман выбивает лбом ритм Вселенной, поддерживая работу реактора.

– It is… the Heart of the Boat? – с благоговением спрашивал он Ласточкина.

– Ага, харт, – мрачно отвечал Ласточкин, тоскующий по своей койке. – Харт оф зе тьма. Прейинг ту зе Гад оф Коммунизм.

Но досуг Адуна не ограничивался прослушиванием религиозных экстазов начсвязи. Был ещё Доктор.

Начмеду была поставлена боевая задача: объект должен быть счастлив, сыт и пьян. В условиях автономного плавания эти понятия были синонимами. Если советскому подводнику полагалось 50 грамм сухого вина («для гемоглобина»), то Адуну выставляли бутылку. Полную.

– Пей, викинг, – ласково говорил Доктор, щедро подливая в вино чистого медицинского шила. – Дезинфекция души.

Адун жил в перманентном состоянии грогги. Он просыпался – бутылка уже стояла. Он засыпал – бутылка ещё стояла. Но просто поить его было идеологически неверно. Нужно было просвещать.

– Ему скучно, – решил замполит. – Тащите его на политинформацию.

– Он же не понимает по-русски, – робко возразил Ласточкин.

– Искусство, товарищ матрос, не требует перевода!

В кают-компании установили дребезжащий кинопроектор «Украина». Зарядили плёнку. И начался ад.

В репертуаре была ретроспектива Советской боевой славы. Но Замполит особо возлюбил показ трех фильмов: «Адмирал Нахимов», «Александр Невский» и какую-то выцветшую хронику парада 1985 года. Поскольку на лодке было три смены, кино крутили три раза в день. Адун, как почётный гость, обязан был присутствовать всегда.

Представьте картину: полутёмная кают-компания, пахнет озоном и перегаром Адуна. Стрекочет «Украина». На экране Черкасов в роли Невского орёт: «А если кто с мечом к нам войдёт!..»

И сидит товарищь Хествикен. Вдрызг пьяный.

За трое суток он посмотрел «Александра Невского» девять раз.

К пятому просмотру он начал узнавать тевтонских рыцарей в лицо. К седьмому – начал им сочувствовать. На девятый раз, когда рыцари снова пошли под лёд Чудского озера, Адун заплакал.

Он рыдал, глядя, как тяжёлые доспехи утягивают врагов на дно, и, возможно, видел в этом глубокую аллегорию своей собственной судьбы на этой железной субмарине.

– Проникся, – удовлетворённо кивал замполит в темноте. – Видишь, как плачет? Осознал силу русского оружия!

– Или спирт подействовал, – скептически шептал Доктор, но вслух этого, конечно, не говорил.

Плёнка в «Украине» закончилась с характерным шлёпающим звуком, похожим на пощёчину. Экран погас, погрузив кают-компанию в вязкую, спиртовую темноту.

– Идеологическая победа, – констатировал замполит, удовлетворённо потирая руки. – Клиент созрел. Уносите.

Адун уже не плакал. Он спал, уронив тяжёлую голову на скатерть, прямо в блюдце с недоеденными сушками. Ласточкин, вздохнув, подхватил «норвежского гостя» под мышки. Тот был тяжёл и податлив, как мешок с мокрым песком.

Кое-как доволочив тело до каюты и сгрузив его на койку, Ласточкин остановился перевести дух. За переборкой стало тихо. Ритмичный стук прекратился – то ли Джамшед Исматуллоевич закончил свое действо, то ли просто устал, то ли добился отклика от Вселенной.

Ласточкин потянулся было накрыть гостя казённым одеялом, но замер.

Рука Адуна свесилась с койки. Манжет фланелевой рубашки задрался, обнажив запястье. В тусклом свете ночника маслянисто блеснул массивный корпус часов. Это были не дешёвые «Casio» и не рыбацкие «Skagen».

Ласточкин, прищурившись, наклонился ближе. На циферблате, испещрённом непонятными мелкими шкалами и цифрами, светилась надпись: Breitling. Вокруг циферблата вращался сложный безель, напоминающий приборную панель самолёта.

Писарь сглотнул. Он видел такие часы только один раз – в иностранном журнале, который особист конфисковал у самого Замполита. Стоили они столько, сколько Ласточкин не заработал бы, даже если бы служил на флоте триста лет.

Адун всхрапнул, и его рука дёрнулась, словно пытаясь спрятать хронометр обратно в рукав.

Ласточкин выпрямился, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Для простого рыбака, потерявшего лодку и рассудок, у этого викинга были слишком дорогие игрушки.

«Спи, – мысленно сказал ему Ласточкин, гася свет. – Спи, буржуй. Завтра разберёмся, кто ты такой и почему твои часы стоят дороже нашей лодки».

Он вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. В тишине спящего атомохода снова что-то щёлкнуло, но это был уже не стук лба о палубу. Это был звук взводимого курка судьбы, о котором экипаж пока даже не догадывался.

А за переборкой, в радиорубке, снова раздавалось глухое: *Бум… Бум…*

То ли намаз, то ли психолингвистическая атака, то ли просто Джамшед Исматуллоевич пытался выбить из головы мысли о том, где он, кто он, и почему этот мир так похож на дурной сон… на этом этапе повествования, нам пока это неизвестно.