Читать книгу Истинные. Заберу тебя себе - - Страница 11

– Интересно, – он расстегивает запонки с манжетов рубашки, засовывает их в карман брюк, а саму рубашку спускает с плеч.

– Что ты делаешь? – остолбенев от его непредсказуемости, мямлю я. Но и оторваться от его потрясающего торса не могу.

Его сила, спрятанная под одеждой, очень даже объяснима. Мышцы… они повсюду… стройной гармонией переплетаются под его кожей, наверняка очень горячей на ощупь.

От каждого движения Дмитрия, его тело анатомически, словно самый сложный механизм, демонстрирует цепочку действия. Иначе – бицепсы напрягаются, а мощная грудная клетка вздымается от частого дыхания.

– Раздеваюсь.

А звучит, как «издеваюсь».

– Язык – мой враг, – закатываю глаза и отворачиваюсь от него. От греха. Потому что у меня уже трясутся руки. И нет, мне не холодно.

Приподнимаю волосы и прошу:

– Расстегни мне платье. И развяжи корсет под ним. Иначе я кого-нибудь убью.

В эту игру можно играть вдвоем.

– Хм…

Ну, вот опять! Что у него с речью? Прокурор ведь, считай крутой адвокат, только на стороне закона. Должен же уметь говорить?

Или это он реагирует так на меня?

Да нет, с чего бы?

Он просто забавляется со мной.

А я – нет?

Зараза! Не просто расстегивает платье, но и сбрасывает его на пол, оставив меня лишь в корсете и нижнем белье в тон платью.

Дыхание сводит.

– Захотелось посмотреть, – я слышу в его голосе эти порочные нотки и не могу справиться с туманом в голове. – Красиво.

Жар наполняет мою грудь. Корсет сдавливает еще больнее.

Дышать тяжело.

Его пальцы колдуют над шнуровкой корсета, пытаясь его полностью развязать. На деле его можно было бы просто ослабить, но я не останавливаю Дмитрия. Его прикосновения даже сквозь ткань корсета обжигают.

Вместе с выдохом, из моей груди вырывается стон.

– Больно? Зачем так сильно затянули? У тебя же и без него офигенное тело.

Ругается? Ругается.

А от его грубого комплимента мурашки табуном скачут от макушки до источника возбуждения. Я с усилием сжимаю ноги и борюсь с головокружением.

Я давно не ела. И хотела бы что-нибудь выпить. Может, и в душ сходить, да.

Но инстинктивная, бессознательная и необъяснимая жажда требует другого. Чтобы руки Дмитрия касались меня, лаская и сжимая. Чтобы он сам проник в меня, глубоко, насколько можно…

– У тебя синяки от корсета, – шепчет он, освободив меня от инквизиционного предмета женского белья. И нежно касается кончиками пальцев особенно болезненных мест. – Одевайся. Я тоже пойду переоденусь. Спрошу у Полины, чем можно обработать. И ноги в кровь стерты, да?

– Я… не…

– Никакого насилия больше, Саша, – обещает он мне. – Физического, во всяком случае, – добавляет. И я не знаю, насколько это лучше того, что со мной происходило.

Я оборачиваюсь, но Дмитрия нет в комнате. Я слышу шорохи из гардеробной. Облизываю пересохшие губы.

Мы оба ходим по грани зачем-то. Не знаем друг друга, и я уж точно не в том положении, чтобы стелиться перед прокурором.

Но я не стелюсь.

Я просто не владею собой рядом с ним. Будто какой-то жгучий и бесстыдный туман накрывает.

И нет, это не последствие моего воздержания. Иначе я бы на каждого симпатичного мужика бросалась.

А вот Дмитрий просто… ему можно спокойно быть сексуальным маньяком-психопатом. Ни одна женщина не будет сопротивляться! Наверняка у него на кровати метки есть, чтобы со счета не сбиться! Как он там говорил? К нему приходят добровольно?

Со злостью пинаю свое платье. Чтоб их всех черти побрали! Ненавижу! Ненавижу!

Всех ненавижу! Родителей – за то, что бросили!

Для мужа – отдельный котел в моем личном аду!

Кантемировы? Я бы каждого поместила в клетку и тыкала ежедневно иглами, заставляя сломаться и прогнуться.

Натягиваю на себя чистую одежду Дмитрия, которая мне, естественно, очень просторна. Штаны на бедрах приходится хорошенько затянуть, чтобы не спадали, футболка тоже свободно болтается, но мне так хорошо!

Я ведь должна ненавидеть прокурора за то, что постоянно измывается, раздражает и…

Но не могу пробудить в себе негативные чувства к нему. Пытаюсь, но не могу!

Я иду в свободную ванну и умываюсь, тру свое лицо каким-то средством Дмитрия, смывая косметику и сценический макияж. Пусть посмотрит. Любуется, да!

Может, он так быстрее оставит меня в покое.

– Саша? – слышу стук в дверь ванной. Я даже не вглядываюсь в детали обстановки – мне все равно! Я вижу лишь себя в отражении зеркала. Красные, заплаканные глаза. Мешки, застарелые следы побоев, которые превосходно замазала гример. Ей платят приличный гонорар за ее навыки и, конечно же, молчание.

– Сандра! – кричу, сквозь рыдания.

Здесь нет Саши. Саша умерла! Ее растерзали и уничтожили!

Конечно, Волкову плевать на чужое пространство. Мое желание уединиться его вообще не парит! Вламывается, вырвав замок – силищи в этом мужике немеренно, хотя и не выглядит так, что кулаком стены проломить может. Но, кажется, может.

– Что случилось? – он ошарашенно смотрит на меня. На такую – невзрачную, побитую, стертую. Здесь нет Сандры Огнецвет. Здесь никого нет.

– Я не могу включить горячую воду. Она вообще есть? – из крана течет леденючая вода, даже на максимально красном индикаторе крана.

Дмитрий уже одет в простые джинсы и черную футболку, и я не знаю, что на нем смотрится сексуальнее – официальная одежда или простая, повседневная? Впрочем, и без одежды тоже…

– Есть. Хрень какая-то, – ругается он, трогая воду. Вырубает кран и нажимает на кнопку подсветки сзади огромного, шириной на две раковины, зеркала.

Я не сразу понимаю, зачем он это делает.

Он ловит пальцами мой подбородок и поворачивает лицо к свету.

– Это Кантемировы сделали?

– Максим Кантемиров. Константин не трогает меня, – дрожащим от рыданий голосом говорю.

– Ублюдок! Саш…

– Сандра!

– Саша, – настаивает Дмитрий. – Мне очень жаль. Наверное предложение отмечать Новый год с моей стороны крайне неуместно.

– Но я хочу есть. И хочу праздновать. Можно? – хоть что-то в этой жизни я могу делать? Что-то мне разрешено? Или я должна мучиться до самой своей смерти?

– Можно, – неожиданно для нас обоих, Дима обнимает меня, прижав голову к своему сильному плечу. И целует в макушку.

Мне впервые слишком хорошо и тепло. Будто я, наконец, дома.

Я прикрываю глаза от слепящего счастья.

Он становится для меня Димой?