Читать книгу Костяной плектр для Терпсихоры - - Страница 3

Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу огромного окна спортивного зала моей дворовой школы. Оно мгновенно запотевает круглым матовым пятном у меня перед глазами. Я отстраняюсь от него, стягивая зубами мокрую вязаную варежку с руки – варежка вся в белых снежных катышках, словно в ледяном репейнике, безвольно повисает на резинке. Я провожу ладонью по стеклу и снова прижимаюсь к нему в попытке разглядеть, что происходит там, внутри, в этот субботний декабрьский вечер. Уже стемнело, и будто сами по себе зажглись тусклые, ледяного света редкие фонари в нашем дворе. Совершенно нет ветра, оттого синие снежинки, медленно падающие на землю, кажутся тяжелыми и задумчивыми. Внутри посередине волейбольной площадки на стуле сидит юноша и внимательными, усталыми глазами смотрит на мальчишку моих лет. Тот в одних трусиках выделывает перед ним какие-то смешные и нелепые па. Это сложно назвать танцем, но юноша серьезен, ведь мальчик старается. В дверном проеме, по всей видимости, замерли его родители. Держа в руках его одежду и зимние валенки в галошах, они одними лишь глазами переживают за сына, боясь пошевелиться, как будто своим, даже малейшим движением собьют его с ритма, который выстукивает юноша, ударяя себя ладонью по ноге. Квача монотонно, будто подчиняясь неслышному ритму невидимого метронома, капает с галош на крашенные в желтый цвет половые доски зала, но родители не замечают бурой лужицы, растекающейся под ними. Они пристально следят за ногами сына – бледные, жилистые, и тощие, и непомерно длинные для его возраста. На деревянной узкой лавочке, стоящей у противоположного окна, сидят дети – мальчики и девочки. Так же как и танцующий мальчик, они все в одних трусиках прижимаются синюшными телами друг другу и испуганно, но внимательно смотрят то на его танец, то на юношу на стуле. Они напоминают мне костлявых, полудохлых цыплят, лежащих в ряд мертвыми тушками на грязном прилавке нашего гастронома. Из таких мама по субботам варит бульон, предварительно отрубив им головы и желтые когтистые лапки. Я делаю шаг назад и поворачиваюсь. Я очень хорошо помню тот вечер, тот первый раз, когда увидела Его. По-моему, это произошло именно тогда. Он стоял на противоположной стороне улицы и смотрел в мою сторону. В тот момент я не смогла как следует разглядеть Его – лишь черный силуэт и ощущение взгляда, пронизывающего меня, как холод этого зимнего московского вечера. Странно, я совершенно не видела Его лица, но точно знала: Он смотрит именно на меня. С этой минуты, с этого мгновения Он всегда будет смотреть только на меня. Чуть повзрослев, я часто спотыкалась о мысль, что абсолютно не помню себя до встречи с Ним. Как будто до этого момента меня совершенно не существовало. Во всяком случае, для Него, в Его поле зрения. Так, отрывочные блики воспоминаний, как вспышки отцовского фотоаппарата. Кадр – я, совсем маленькая, на руках у матери. Кадр – теперь я в костюме снежинки у елки. Следующий кадр – я в пачке из тюля изображаю балерину. Я знаю, что этих фотографий не существует. Может, и существовали когда-то, но сейчас, по прошествии времени, затерялись где-то на просторах моей биографии, а может, всегда были лишь застывшими и выдуманными картинками у меня в голове. Но даже они со временем стираются, а некоторые и вовсе исчезают, как ненужные, прожеванные умом, глупые мысли. Может быть, они и есть мои мысленные фантазии из далекого детства? Может быть. Я никогда не была уверена на этот счет. Я смотрю на Его неподвижный силуэт и ощущаю непонятное душевное спокойствие. Спокойствие. Я не была знакома с этим ощущением до встречи с ним. В нем хорошо. Время течет медленнее, и голубые снежинки как будто замирают, на мгновение повиснув в воздухе пушистыми каплями.

– Куда ты смотришь? – Отец подходит ко мне и вглядывается в сторону черного силуэта, но видит только фонарный столб, покосившийся то ли от времени, то ли от обиды на людей, которые уже давно не замечают его треснувший плафон, из-за чего свет от старой лампы словно разламывается пополам, подобно его сознанию, внезапно понявшему, что появилось у полусгнившей деревяшки с лампочкой наверху.

– Никуда, просто задумалась, – с ходу вру я, и история фонарного столба прерывается так же внезапно, как снегопад этим вечером. – А что там такое?

Я указываю на окно спортзала.

– Там? Не знаю. Ты хочешь туда? – спрашивает он нехотя.

– Я бы станцевала. – Я поднимаю на него взгляд. – Можно я станцую перед тем человеком?

Отец смотрит на меня недоумением пустых глаз и черными пышными усами. Усы ухмыляются мне Чеширским котом. Ему холодно гулять со мной. Он хочет домой, в тепло. И, наверное, только поэтому соглашается.

– Пойдем. – Он берет меня за руку.

Его шаги большие. Очень широкие. Я семеню рядом, стараясь не отставать от его штанов, и крепко цепляюсь замерзшими пальцами за его холодную, безвольную ладонь. Я никогда прежде не танцевала, но, когда на черно-белом экране телевизора возникал силуэт балерины, я мысленно примеряла на себя ее пачку и замирала внутри в красивой балетной позе. Почему я захотела тогда станцевать перед странным юношей, сидящим на стуле? Я не помню. Или не хочу помнить?