Читать книгу Костяной плектр для Терпсихоры - - Страница 6

Страх вытесняется только злобой. Через три месяца, проведенные в училище, я убедилась в этом окончательно. Я обозлилась: на себя за собственную телесную и умственную немощность, на невозможность сделать все сразу и так, как требует педагог, на учителей общеобразовательных предметов за то, что, несмотря на кратно увеличившиеся нагрузки, они задавали нам дикое количество домашних заданий, на кровавые мозоли, появившиеся сразу после того, как нас поставили на пуанты и мы как коровы на льду, пытались хоть как-то сделать в них первые танцевальные элементы. Зато я абсолютно перестала бояться криков и оскорблений Нинель Михайловны, научившись отделять от них, как зерна от плевел, замечания. Перестала бояться новых сложных движений, одноклассников и серых, сумрачных теток, обитавших в методическом кабинете, куда нас, видимо, втайне от советского режима, водили смотреть видеозаписи балетных перебежцев. Как только Ворона видела, что класс выдохся физически и стух морально, она, как мать гусыня, собирала нас вокруг себя, и мы тихо, практически на цыпочках, шли за ней на первый этаж смотреть запрещенку. Вдохновляться, как говорила она. Это было очень странно. На уроках по истории балета нам рассказывали, как гениально танцуют Екатерина Максимова и Владимир Васильев, какие шедевральные образы демонстрируют советскому зрителю Марис Лиепа и Наталья Бессмертнова, про замечательных характерных танцовщиков Сергея Кореня и Ярослава Сеха, о гениальных постановках Мариуса Петипа и Юрия Григоровича, а демонстрировали записи выступлений Рудольфа Нуреева, Михаила Барышникова и Натальи Макаровой. Тех, кто здесь считался предателем Родины, а на Нурееве после его легендарного побега во французском аэропорту еще много лет висела статья за мужеложство. Парадокс: рассказывали об одних, а показывали других. Может быть, они уже тогда понимали, что нафталин, привезенный в Лондон в пятьдесят шестом году во главе с Улановой, это, как говорила наша педагогиня по французскому языку Светлана Юзефовна, «passé composé», и не стоит посыпать им умы прогрессивных зрителей загнивающего Запада, взросших на творчестве Боба Фосса и Мориса Бежара? В восемьдесят девятом попасть в Большой театр было так же сложно, как и сейчас, поэтому с «Жизелью» в постановке Матса Эка со всей этой его сумасшедшей и удивительной современной хореографией мы познакомились гораздо раньше, чем с классической версией того же Петипа. Тогда-то я впервые познакомилась с современным танцем. Могу только догадываться, какое впечатление он произвел на других девчонок. Культ хореографического целомудрия, потихоньку растворяющийся вместе с Советским Союзом, но все еще существующий в нашем сознании, всегда имел понятную природную изнанку: чем сильнее запрет, тем больше страстного желания к запретному. Не знаю, что тогда остановило меня от желания прильнуть к выпуклому экрану телевизора в попытке во всех деталях рассмотреть эти диковинные движения. Образ незнакомых мне доселе танцевальных комбинаций отпечатался на сетчатке моих глаз, как переводная картинка, как тавро, и как бы я старательно ни моргала, все оставшееся время в этот день на переднем плане в свете софитов я видела только их. Смешно сказать, но тогда я, ошарашенная и взволнованная, совершенно не понимала, как мне теперь дальше с этим жить. Словно до этого мы изъяснялись посредством наших тел на уродливом тарабарском, а тут нас познакомили с истинным и прекрасным, а главное, свободным языком тела.

Последним уроком в этот день была гимнастика, и мы, как обычно, неспешно переодевались в раздевалке; девчонки – с усталостью во взгляде, а я, с думами об увиденном, сидела неподвижно, уставившись в одну точку, будто стукнутая пыльным мешком.

– Ты чего, Большакова, паузу словила? – подсела рядом со мной Настя.

– Нет, ну, ты видела? – отрешенно мычу я.

– Что видела?

– Как они двигались!

– На пленке-то? Еще бы. Как по мне – это все странно. Не по-нашенски.

– Точно, не по-нашенски. Но ведь круто, скажи?

– Круто? Не знаю. Тридцать два фуэте – вот это круто.

– Я же не спорю, – соглашаюсь я, – просто это так необычно и красиво!

– Ну, может быть, хотя как по мне – классический танец красивее. И потом, это все у них там, за границей. У нас, тут, это не преподают, – с сознанием дела объясняет Настя.

– Вот жалко, знаешь! – с тоской восклицаю я. – Я бы попробовала!

– Ты для начала попробуй два пируэта чисто скрутить! Давай уже переодевайся, а то расселась, как баба на самоваре. Сейчас дежурная по этажу придет и ускорит нас так, что мало не покажется! Закончим, дай-то бог, училище, вот тогда и напробуемся. Всего и сразу.

В декабре город замело снегом, ударили трескучие морозы и Москву-реку сковала тонкая, но упрямая корочка льда. Я же свои корочки на мозолях сдирала, не дождавшись, пока те отвалятся сами, свидетельствуя о заживлении ранок. За две недели до экзамена по классике Нинель Михайловна устроила нам мозговой штурм, который, по ее задумке, должен был собрать нашу волю в кулак, жопы в орех, а мысли в кучу. Отпустив концертмейстера Ниночку, она, усадив нас полукругом, принялась вышагивать перед нами взад и вперед, сложив руки сзади в волевой замок.

– Девочки, закройте рот и откройте уши, чтобы мозг, или что там у вас вместо него, я так и не поняла за это полугодие что, но похоже, что пустота, начал хоть что-то воспринимать наконец. Смотреть на меня, отсюда будет проистекать звук, который, я надеюсь, до вас дойдет без искажений, и пусть то, что сейчас будет произнесено мной, для вас будет не просто услышано, но и понято.

Она на секунду зыркнула на нас и, судя по нашим округленным на выкате глазам, поняла: понятно нам не будет. Но продолжила:

– Не все из вас, к моему счастью, останутся в стенах нашего училища на следующий год. Несколько человек из вас получат двойки, а двойка это у нас означает что, Горадзе?

– Отчисление, – исчезающим от такой перспективы голосом еле прошептала девочка-грузинка с огромными черными глазами и пушком над верхней губой.

– Я тебя не слышу, Тамара, – издевательским голосом доводила до обморока Тамару Ворона.

Собрав последние моральные и физические силы, Тома набрала воздуха в легкие и повторила, насколько смогла, громче:

– Отчисление!

Получилось не сильно громче, а даже как-то безысходно-подвывающе.

– Правильно, – согласилась Нинель Михайловна. – Отчисление. Потому что я больше не в состоянии и, по правде говоря, совершенно не должна тянуть из вас жилы, а это в первую очередь касается тех, кто стоит у нас на левой палке. Четыре месяца я билась над вами, ползала на коленях у ваших ног, протерев две, нет – три пары прекрасных немецких брюк. А что такое достать по блату что-то из ГДР, спросите у своих матерей, они вам расскажут, на какие жертвы я пошла ради того, чтобы убрать ваш долбанный завал и привести ваш низ ног в хоть какой-то подобающий вид. Про руки я вообще молчу. Это отдельная песня, хотя в нашем с вами случае какая это песня, это стон отчаяния. И если вы через две недели не вспомните про локти, что так мило любят у нас свисать во второй позиции, словно сопли с ваших носов, когда я вас ругаю, и заметьте – совершенно заслуженно, то этого позора нам не пережить. Это я вам гарантирую. Нет, не так – с вас-то как раз что с гуся вода, а мне, пожалуй, придется повеситься со стыда на бельевой веревке. Айседору Дункан задушил прекрасный французский шарф, намотавшись на колесо машины. Вы задушите меня своими кривыми граблями или что там до сих пор торчит у вас вместо рук. Это все, на что я могу рассчитывать от таких неблагодарных учениц, я это знаю. Я знаю даже больше: такого отвратительного, бездарного набора, как в этом году, не помню ни я, ни эти святые стены. А мои слова для вас сейчас как об стенку горох, я права, Павленко? Что ты киваешь, ты мотай на ус! Нет усов – мотай на усы Горадзе, у нее вон как хорошо растут – вдвоем намотаете и за ручку пойдете в школу через дорогу. Что у вас по общеобразовательным предметам?

– Пятерки, – дружно блеяли Алиса с Тамарой, стараясь не грохнуться от ужаса в обморок.

– Ну, вот видите, какие вы у меня умные! Из вас получатся отличные кто угодно, только не балерины! Вы, быть может, в сентябре перепутали сторону улицы? Так я вас провожу на правильную! Я вам все объяснила, всему научила, но лень вперед вас родилась. Несмотря на ужасающий, с моей точки зрения, результат, с которым мы подходим к первому экзамену, я все-таки надеюсь, что некоторые из вас получат достойные оценки, а достойная это у нас какая, Большакова?

Я вздрогнула всем телом.

– Тройка, – стараясь не выдавать бурлящую в себе злость и усталость от нескончаемого монолога из грязи и унижений, ответила я.

– Верно, Лиза. Именно эту оценку ты, скорее всего, и получишь. Лично я буду на ней настаивать, но, если комиссия решит по-другому, прислушаюсь к ее мнению. Хотя лично я считаю, что до четверки тебе не хватает четырех баллов. Ты стараешься, но не туда. Я тебе это сто раз говорила – моторчик из жопы вынь и начинай танцевать душой. Ты не бесталанная девочка, я это вижу, но твой талант пока понимает больше, чем ты. Хотя это тот еще вопрос, чего в тебе больше – таланта или патологии. Ты странная, а нам тут нужны фанатичные. Преданные своей профессии. Не вы ее выбираете, а она вас – поймите это уже наконец. Это не шутки. Это навсегда, если вы это еще для себя не уяснили. Творческая жизнь балерины коротка, а физическая без сцены лишена всякого смысла, ведь придется отказаться от всего: семьи, детей, друзей и родных. На одних не останется времени, другие просто не появятся в ареоле вашего обитания, потому что зависть – от тупости, а тупость – от скудоумия. Хотите быть как все или хотите быть избранными? Если второе, то надо собраться, девочки. Вы физически сдуваетесь после станка, и на середину вас уже не хватает, я молчу про прыжки и пальцы. Там вообще катастрофа. Не хватает сил – открываем второе дыхание, не хватает клавиш в сердце – стучите по крышке рояля сознания. Мне все равно. На зубах, на одном крыле, но достойно довести урок до финального поклона. Судя по вашим лицам, вы сейчас провалитесь в кататонический ступор….

Заметив маленькие белые пятнышки в уголках рта Вороны, я почему-то вспомнила цитату одного философа, которую часто любила вспоминать моя бабушка: «Дьявол начинается с пены на устах ангела». До ангела Вороне было далеко, на дьявола она не тянула. Так, злая училка, живущая исключительно в квадрате зала, как черт в табакерке. Наверное, она и не существует вне его пространства, во всяком случае, я еще ни разу не видела ее ни в коридоре, ни выходящей из училища. Мы приходили на урок – она уже ждала нас в зале, о чем-то тихо разговаривая с концертмейстером, мы уходили – она оставалась, сидя на лавочке у зеркала, задумчиво погрузившись в свои мысли. Устав смотреть на Ворону, я через зеркало вперила немигающий взгляд в окно, совершенно не понимая, что сейчас происходит. Судя по внутренним ощущениям – вот в этот самый момент что-то очевидно плохое, но, если заглянуть в будущее, как окажется потом, то и ничего страшного. Все было правильно. Нас просеивали через сито унижения и обесценивания, отделяя «семена» от «шлака», не годящегося для блюда, которое готовит из нас наш педагог. Она, по всей видимости, была одержима этой эсхатологической идеей – отделить козлищ от агнцев. О самом главном, естественно, умалчивали. А главное заключалось в том, что после сегрегации, поставив двойку, козлищ отпускали пастись на просторные луга щипать сочную травку, а агнцев, получивших пятерку, запирали в амбаре под названием «Храм искусства», коллективно принося в жертву богам. Точнее, одной конкретной богине. Интересно, догадывалась ли Нинель Михайловна о том, что, когда агнца бьют по морде, тот еще может формироваться как человек, но, когда ему в нее плюют, он очень быстро убеждает себя, что это просто дождик? Наверное, догадывалась. Она же не оказалась в числе козлищ, мирно пасущихся на лужайке за окном академии. Не знаю, как у других девчонок, но эта внутренняя деформация, которой мы подвергались с момента нашего появления здесь, стала вылезать из меня по отношению ко всему. Многое из того, что было на самом деле чудовищным, стало казаться мне нормой. Даже к нездоровой атмосфере в семье, откуда я сбежала в поисках спокойной пахоты, а попала по жуткому недоразумению или волею высших сил в дурдом. «Так надо. Для чего-то. Пока еще не совсем понятно, для чего и зачем, но так надо. Это не добро, но и точно не зло. Все это словно сумерки, в которых очень хорошо видны горящие глаза хищников, притаившихся в ближайших зарослях перед смертоносным прыжком. Есть пара мгновений, чтобы удрать, сверкая пятками в темноту леса».

Подтверждением всему этому служило то, что что-то стало получаться, и нет-нет да и в мой адрес долетали редкие, но столь значимые похвалы от Вороны. На других предметах, таких как народный или историко-бытовой танец, все шло относительно ровно, чтобы сосредоточиться на главном. Педагоги смежных дисциплин, конечно, чувствовали это снисходительное отношение к ним и ревностно орали на нас даже больше, чем мы привыкли слышать на уроках классического танца. Но к этим орам мы относились не более серьезно, чем к жужжанию мухи, случайно залетевшей зимним днем в теплую кухню. Возможно, именно после этого сумбурного, но эмоционального диалога Вороны в моей душе поселилось – нет, не сомнение. Поселились вопросы. Вопросы без ответов. Вопросы, которые будут мучить меня ближайшие восемь долгих лет. Жучки-вопросы, питающиеся исключительно корой моего головного мозга. Те самые твари, из-за которых я умом сбежала из собственного дома в цитадель искусства на вторую Фрунзенскую набережную. Или на самом деле это не я сбежала, а мои страхи сослали меня сюда, как декабриста на каторгу? И вообще, так ли я люблю танцевать, чтобы сознательно, по собственному желанию, положить на алтарь этой профессии всю жизнь? Почему я на самом деле оказалась здесь? От чего убежала? От вечно пьяного отца и молчаливой, бесхребетной матери? От тихого невроза, распространившегося по всей квартире как невидимая, прячущаяся от глаз в половых щелях и под обоями черная плесень, вдыхая поры которой ты поначалу не замечаешь ничего плохого, а когда весь организм уже съеден изнутри этой заразой, сделать что-либо уже слишком поздно? Что случилось тем зимним вечером? Мне просто захотелось, чтобы меня кто-то увидел. Увидел по-настоящему. Не как ребенка, который появился на свет «потому что», будучи, как я узнаю, повзрослев, тягостным бременем, нежели радостью отцовства и материнства, а как отдельно стоящую от этого мира личность. Пусть маленькую, несуразную, еще не до конца сформировавшуюся, но все-таки личность, которую можно просто любить. Но полюбить человека, тем более ребенка, постороннему человеку невозможно. Умилением это чувство не заменить. И я глупо подумала – быть может, надо ее заслужить? Чем-то. Чем-то, может быть, хорошим. Стать в его жизни кем-то важным, кем-то значимым, непохожим на всех других, уникальным. И тогда тебя начнут видеть. Видеть. По-настоящему видеть и слышать. Чужой человек на стуле в спортивном зале – почему не кандидатура на роль того самого, которому я покажусь? Покажу свое естество, свою натуру – такую, как есть? Хоть бы и посредством танца, через движение. Движение моей мысли, формулирующейся с помощью языка в моем случае, лучше было не показывать – отпугну. Корявые фразы, точно выражающие корявые мысли. Не лучший способ быть услышанной. Лучше уж быть увиденной. И он увидел. Увидел нечто большее, чем просто странную, угловатую, нелепо двигающуюся девочку. То, что жило внутри меня. Танцующее существо, завернутое в кокон сомнений и страхов. Из которых, как он подумал, должна родиться прекрасная, порхающая над сценой бабочка-балерина. Но он был не Пигмалион, а я не Галатея, и он передал меня в руки настоящим профессионалам по перевоплощениям, жрицам храма искусства, самовольным пленницам Терпсихоры. Но самовольным ли? Как и у меня, у всех разные причины появления в этом храме, по крайне мере видимые: кого-то, с детства танцующего при первых звуках музыки из радиоточки, привела за руку мама, кто-то, как я, неосознанно бежал из дома, чьи-то родители, сами мечтавшие когда-то о сцене, воплощали свои несбывшиеся мечты в собственных детях. Мы все здесь случайно. С одной стороны. А с другой – нет. Мы все, очутившиеся в этих стенах, с рождения имели сюда входной билет, подаренный матерью-природой: уникальные физические данные, идеальный музыкальный слух – и пустоту вместо личности, заменив ее на сосуд под названием чувствилище, который, если очень повезет, Терпсихора заполнит десятками разных образов: Белый лебедь, Жизель, Сильфида, Китри. Выбирай характер, надевай маску и вперед на сцену. Проживи эту яркую, красочную жизнь на площади древнего города или восстань из могилы в поисках мести. Очаруй принца, влюбись до беспамятства в цирюльника, привидься в грезах доблестному рыцарю, возглавь восстание на парижских улочках. А когда пыльный занавес закроется, стихнут аплодисменты и зритель разойдется кто куда по своим настоящим делам в свою реальную жизнь, ты снимешь помятую пачку и пропитанный потом костюм, повесишь маску очередной героини очередного балета на ржавый крючок в своей тесной, тусклой гримерке и посмотришь в зеркало. Все, чем наполняла тебя муза, ты только что вылила фонтаном эмоций, актерской игрой и виртуозной техникой, достойной восхищения, в зрительный зал. Отдала все, что было внутри чувствилища, без остатка его темноте, людям, чьи силуэты едва различимы из-за слепящего света софитов и рампы. И в зеркале ты видишь кого? Себя? Но кто ты? Кому принадлежит эта рука, на которой с такой легкостью меняют перчатки в зависимости от моды и погодных условий? В чем сущность артистки, если ни о какой сущности и говорить не приходится, ведь место для чего-то индивидуального, принадлежащего только ей, всегда занято кем-то другим? О какой самости или личности может идти речь? Я что-то чувствую. Боль, страх, холод и жару. Я чувствую одиночество и тоску. Я чувствую злость, беспомощность и ненависть. Но кто такая эта я? Я не знаю. Этого я не чувствую. Я не чувствую себя. Я не знаю себя, а этот мир не знает и не чувствует меня. Так, может, «бабашка» Лиза Большакова для этого так рвется на сцену, чтобы заявить этому миру о себе? Или среди чужих судеб, историй и личностей найти, наконец, свою самость?

Свое место на среднем станке к полугодовому экзамену я все-таки получила. Или заслужила, со слов Нинель Михайловны, потом и настырностью. Комиссарова первый раз за эти полгода удостоила меня своим взглядом, Демушкина и Павленко объявили мне молчаливый бойкот, видимо сочтя мой переезд на середину предательством, а не единоличной волею Вороны. Я несильно расстроилась на этот счет, быстро вспомнив слова Нинель Михайловны об отсутствии в этой профессии друзей. На дружбу я особо и не надеялась, но искренне считала девочек единомышленниками, не догадываясь, что единомыслие бывает только на кладбище. Сосредоточившись на экзаменационных комбинациях, я рыла носом землю, пахала как умалишенная, каждый день напоминая Комиссаровой о своем существовании тяжелым дыханием в ее спину. Мы вышли на финишную прямую, и раз так случилось, что Ника – лидер, пускай привыкает. Желтая маечка одна, а нас много. Я сделала ставку на простую формулу: пофигизм во второстепенном и упертость в главном, в надежде, что если эта стратегия и не принесет мне безоговорочную победу, то хотя бы гарантирует мне одно из призовых мест.

Проснувшись в день икс ни свет ни заря, я, открыв глаза, долго пялилась в белый, с трещинками на стыках бетонных плит потолок моей комнаты и долго размышляла над тем, что буду делать, если все-таки получу тройку. Все могло быть, тем более что я, постоянно сравнивая себя в зеркале зала со стоящими рядом девочками, чувствовала, что не дотягиваю до их уровня. И подвоха с переводом меня с бокового станка на средний вполне возможно было ожидать, ведь это так в стиле нашей педагогини – сначала окрылить тебя, поселить надежду, а потом подрезать крылышки и посмотреть, что ты будешь делать после падения на деревянный мокрый пол – уползешь в дверной проем навстречу свободе или же останешься и докажешь, что ты тут не просто так, что ты достойна места среди лучших. Попросить родителей не возвращать меня в старую школу, а сразу перевести в ту, через дорогу, где учится Вера, единственный мне по-настоящему близкий человек? И долгие годы, сидя за партой, смотреть, как за окном в нашем зале девчонки, стоя у станка, превращаются в то, во что должна была превратиться я, а не они? Такой вариант меня совершенно не устраивал. Не зря же я уже столько прошла по этой дорожке из желтого кирпича. Остается второе – сделать все так, чтобы у комиссии не было даже и мысли о том, чтобы поставить мне тройку. Я села на кровать и посмотрела в окно. На улице шел снег – это время погребало меня под собой, ласково уговаривая закуклиться обратно в одеяло и замереть в сладкой неге, в спокойном полусне навсегда, забыв и про училище, и про экзамен, и про тройку, что подобно лошадиной веселой тройке, которая готова унести меня по этому сверкающему снегу прочь от колонн Большого театра. Мысленно помахав веселым лошадкам на прощание, я, свесив ноги, пошарила одной по полу и, нащупав тапочки, всунула в них холодные ступни. Тихонечко поплелась на кухню, где мама уже варила кофе, стоя у плиты босая, в домашнем халате и с растрепанными после сна волосами. Она не заметила моего появления, поэтому я, тихонечко сев на свое место и поджав под себя ноги, обхватила руками колени, положила на них голову, словно Аленушка, сидя на камне у заросшего пруда. В такой вот живописной позе молча стала разглядывать маму со спины. Худая, невысокая, с толстыми линзами в оправе старых, треснувших очков, она, словно виллиса, случайно оказавшаяся на кухне московской девятиэтажки в поисках обманувшего ее жениха, а вместо него ей предъявили нелюбимого мужа и непонятную дочь и объяснили, что скитаться отныне придется не по туманным кладбищам в горах Тюрингии, а здесь, на просторах этой вечной страны-призрака, занявшей своей божественной скорбью одну шестую часть суши, которая не покорилась одному Адольфу, но пригрела в своих болотных испарениях другого – французского тезку.

– Мам, – сказала я тихо.

– О господи! – вздрогнула она всем телом, едва не опрокинув турку с закипающим кофе. – Ты чего так рано встала?

– Сегодня экзамен, – зеваю я.

– По какому предмету? – Мама наливает пахучую коричневую жижу в маленькую, будто кукольную, чашечку и садится рядом со мной за стол.

– По классическому танцу.

– Ты готова? – Она делает маленький глоток.

– К этому невозможно быть готовой.

– Как это?

– Вот так. Предмет такой.

– Что же это за предмет такой, к которому невозможно подготовиться?

– Такой вот предмет. Как новый день. Ты можешь на него что-то запланировать, но в любой момент все может пойти по-другому. По независящим от тебя причинам.

– Объясни мне, я не до конца понимаю, – просит она.

– Ну, смотри: поднимаю я ногу на adagio в á la second…

– Куда?

– Ну, в сторону, по-вашему.

– А, поняла!

– Ну вот, и смотришь – вроде высоко, вроде выворотно, а Ворона орет так, что аж уши закладывает. Как в самолете.

– Ворона? За окном, что ли?

– Да это мы так Нинель Михайловну называем, – говорю я, а про себя думаю, что на самом деле нет никаких мы. Это я ее про себя так назвала и просто присвоила свое собственное ощущение человека остальным девчонкам.

– Она что, похожа на ворону? – удивляется мама.

– Похожа. Иногда на ворону, иногда на селедку, не только внешне, а поведением, что ли.

– Вот как? Интересно. А на народном так же?

– Не совсем, более предсказуемо… Легче всего на историческом и на гимнастике, а на дыхании и вовсе лафа.

– На дыхании вас учат правильно дышать во время танцев? – догадывается она.

– Да, но мы там спим в основном.

– Спите?

– Ну да. Ложимся в зале на пол, начинаем делать дыхательные упражнения и потихоньку засыпаем, – тихо смеюсь я.

– А педагог как на это реагирует?

– Нормально. С пониманием. Он говорит, что вы, ну то есть наши родители, многое бы отдали за то, чтобы часок-другой поспать во время рабочего дня.