Читать книгу Дом на синичке. Исповедь сапожника - - Страница 5

Сначала был вокзал: огромный, гулкий, наполненный ревом паровозов, криками носильщиков, плачем детей и резкими свистками милиции. Воздух был густым от пара, угольной пыли и запаха дешевой колбасы. Они стояли у колонны, прижав к себе свои узелки, словно три кораблекрушенца на незнакомом берегу. Багровый кирпич, все еще завернутый в платок, Марина теперь несла не как драгоценность, а как нелепое, постыдное доказательство собственной глупости.

Их спасла Агафья. Ее древняя, согбенная фигура вдруг выпрямилась. Ее глаза, обычно мутные, зажглись острым, практичным блеском.

– Стоять тут – замерзнем, – отрезала она. – Искать ночлег. Не по богатым домам – не те времена. По людям простым. По таким же, как мы теперь.

Она повела их прочь от вокзального сияния, в темнеющие переулки Замоскворечья. Москва за пределами парадных улиц предстала другой – тесной, темной, пропахшей помоями и копотью. Деревянные дома с покосившимися ставнями, обшарпанные каменные особняки, поделенные на двадцать семей. Агафья стучалась в двери, говорила с женщинами на крыльцах, и ее старческий, но твердый голос, полный неоспоримой правды, делал чудеса. К ночи они получили угол – буквально угол, отгороженный простыней, в комнате, где уже жили две работницы табачной фабрики с детьми. За это Марина отдала одну из своих последних сережек.

Так началась жизнь в измерении бедности. Она была не такой, как в осташовской комнате за бархатной дверью. Та бедность была частью иерархии, имела свои правила и даже достоинство. Эта была всепоглощающей, тотальной. Она заключалась в постоянном счете копеек, в борьбе за тарелку пустых щей в дешевой столовой, в вечном холоде (дров на всех не хватало), в поиске любой работы.

Марина шила. Ее изящная, тонкая работа, вышивка и починка барышних платьев, здесь оказалась не нужна. Она перешивала старье, штопала грубые солдатские портянки, клеила конверты на дому за гроши. Ее красивые, усталые руки быстро покрылись мозолями и шрамами от иглы. Она говорила все меньше, будто вся ее энергия уходила на то, чтобы не сломаться под тяжестью каждого нового дня.

Агафья устроилась уборщицей в школу. Приносила оттуда объедки каши, подметанные и высушенные корки хлеба. Она превратила их угол в крепость – чисто выметенную, с аккуратно заправленными постелями, с жестким распорядком. Она была их стержнем, их совестью и их неумолимой силой воли.

А Егор… Егор взрослел за недели. В пятнадцать лет он был уже не мальчиком, но и не мужчиной – нечто промежуточным, угловатым и яростным. Стыд от произошедшего в поезде, ярость на цыганку, на революцию, на весь мир, который так грубо обманул его ожидания, кипели в нем. Он пытался найти работу. Его отовсюду гнали: слишком молод, слишком щупл, выглядит «не по-пролетарски». Он слышал это слово в свой адрес и стискивал зубы. Что в его облике было барского? Поношенная, короткая куртка, грубые штаны, вечный голодный блеск в глазах.

Он начал с боя подрабатывать на вокзале – помогал выгружать мешки, мыл полы в трактире. Деньги были мизерные. Однажды, возвращаясь затемно, он наткнулся на шайку таких же, как он, беспризорников. Их было трое. Они были злее и голоднее. Завязалась драка. Егор отбивался отчаянно, молча, получил удар по лицу и несколько синяков, но не отдал заработанные тридцать копеек. Он приполз домой, разбитый, но с деньгами в кулаке. Марина ахнула, бросилась промывать раны. Агафья, глядя на него своим пронзительным взглядом, сказала только:

– Крепчаешь. И слава Богу. Мягких тут сожрут.

Но настоящим спасением стала война. Не та, что отняла у них дом, а прежняя, Великая Империалистическая. Она еще бушевала где-то на западе, пожирая людей. И ей все еще нужны были солдаты. Егору было шестнадцать, но он был высоким. Он пришел на пункт записи в добровольцы, соврав про свой возраст. Его осмотрел усталый фельдшер, посмотрел на его горящие решимостью глаза, на крепкие, уже рабочие руки.

– Конюхом в обоз определят, – буркнул он. – Или в пехоту. Хочешь?

– Хочу служить, – хрипло ответил Егор. Война казалась ему выходом. Четким, мужским делом. Местом, где можно получить профессию, еду, шинель. Местом, где его прошлое – сын служанки из красного деревянного дома – не будет иметь никакого значения.

Он попал в кавалерийский запасной полк, стоявший под Тулой. Мир Егора сузился до казармы, плаца, конюшни и запаха – стойкой гремучей смеси пота, кожи, конского навоза и махорки. Его определили в конюхи. Работа была каторжной: чистить, поить, кормить два десятка нервных, норовистых лошадей. Он боялся их сначала – этих громадных, горячих, сильных животных с умными и подозрительными глазами. Но страх быстро сменился уважением, а потом и любовью. Он научился понимать их с полувзгляда, находить общий язык ласковым ворчанием и твердой рукой. Лошади, чувствуя его спокойную уверенность, отвечали ему доверием.

Именно в конюшне он встретил старого солдата, дядьку Степана, бывшего унтера, оставшегося в полку из-за ранения в ногу. Степан был сапожником от Бога. В свободное время он чинил сапоги и сбрую для всего эскадрона. Его уголок в конце конюшни был святилищем: запах дегтя, юфти, густой черной смолы для подметок. Егор завороженно наблюдал, как кривые, мозолистые пальцы Степана ловко орудуют шилом, дратвой, деревянной колодкой. Как из рваной, безобразной дыры рождается аккуратная, крепкая заплатка. Как мертвая, потрескавшаяся кожа снова становится упругой и блестящей под слоем ваксы.

– Что уставился, орленок? – хрипел Степан, не глядя на него.

– Учусь, дядя Степан.

– А зачем тебе? Коням хвосты крутить – твое дело.

– Конь без подковы – калека. А кавалерист без сапога – пехотинец, – выпалил Егор, повторяя услышанную в полку поговорку.

Степан прищурился, оценивающе посмотрел на парня.

– Ловко сказал. Ладно. Подь сюда. Держи.

Он вручил Егору старый, искореженный сапог и тупой нож.

– Верх от подошвы отдели. Аккуратно. Чтоб кожу не испортить.

Это был его первый урок. Пальцы немели, нож скользил, Егор трижды порезался. Но к концу дня он справился. Степан молча кивнул. Так началось его ученичество. После конюшенной работы он часами сидел в углу с дядькой Степаном, впитывая премудрость ремесла. Как различать кожу. Как готовить дратву. Как ставить заплатку, чтобы она не натирала. Как прибить набойку так, чтобы она не отлетела после первого же перехода. Ремесло было тяжелым, грубым, но в нем была своя, строгая логика и честность. Ты либо сделал хорошо, и сапог служит, либо сделал плохо, и все сразу видно. Эта честность успокаивала душу, израненную предательством и хаосом внешнего мира.