Читать книгу Сибирь 19 века глазами американца. Часть третья - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Я оставался в Иркутске, пока не выпал снег и зимние дороги не стали пригодны для передвижения. В один день вся движущаяся часть города, которая была на колесах, на следующий день скользила на полозьях. Маленькие сани извозчиков, точно такие же, как в Санкт-Петербурге и Москве, – миниатюрные штуковины, где вы сидите, почти уткнувшись лицом в спину возницы и не можете взять с собой друга, чрезмерно не стеснив себя. Они быстро передвигаются, и, к счастью, недорогие. Имея лошадь, маленькие сани и достаточный капитал для покупки лицензии, один из этих предприимчивых парней начинает свой бизнес. Никто не думает ходить пешком в Москве или Санкт-Петербурге, если только у него нет денег. Говорят, что только в Санкт-Петербурге зимой разъезжают тридцать тысяч саней, а в Москве – две трети от этого количества. Провинциальные города также хорошо обеспечены санным транспортом пропорционально своему населению.

Естественно предположить, что аварии происходят часто там, где много повозок и царит мода на быструю езду. Тем не менее, аварии редки, поскольку извозчики подвергаются суровым наказаниям, если сбивают кого-либо. Кроме того, лошади быстрые и умные, и, поскольку ими управляют без шор, они могут свободно глядеть по сторонам. На мой взгляд, такой метод езды лучше нашего, и большинство иностранцев, живущих в России, склонны его принять. Шоры, рассматриваемые нами как украшение, украшают лошадь примерно так же, как повязка на глаза украшает человека.

С первым снегопадом я начал готовиться к отъезду. Я вызвал портного и заказал различные изделия из меха и овчины для дороги. Он снял с меня мерки для пальто, шапки, пары чулок и все для саней из овчины. Затем он снял мерки с моих ушей для пары лацканов и предложил меховые носки, которые нужно носить под чулками. Когда результат его труда был свален в кучу на полу моей комнаты, я был встревожен его размером и задался вопросом, можно ли вообще уместить всё это в одни сани. Из кусочка соболиной шкуры одна знакомая сшила мне варежку для носа, которую нужно было носить в самый лютый мороз. Это не улучшало внешний вид, хотя и очень способствовало комфорту.

Путешествовать «на перекладных» (с пересадкой на каждой станции) и так достаточно утомительно летом, но в десять раз утомительнее зимой. Высаживаться каждые два-три часа, когда температура опускается ниже нуля, и перекладывать багаж и меха из одних саней в другие – это абсолютная головная боль. Зимой «на перекладных» путешествует очень мало людей, и на почтовых станциях мало саней, потому что на них редко бывает спрос. Почти все путешественники покупают сани перед отправлением и продают их по окончании поездки.

Я осмотрел Иркутский рынок и обнаружил несколько саней, выставленных на продажу. По всей Сибири предпочтение отдается казанским саням, поскольку они лучше сделаны и удобнее своих конкурентов. Мое внимание привлекли несколько повозок местного производства, но друзья посоветовали мне не пробовать их. Я искал казанскую кибитку и с помощью предусмотрительного извозчика мне удалось ее найти. Покупка была совершена особым русским способом.

Продавцом был мещанин, или русский купец из крестьянского сословия. В сопровождении друга я зашел к нему домой, и наши переговоры начались за обедом и бутылкой наливки. По крайней мере, полчаса мы не говорили ни о чем, что было мне и ему ближе всего, а беседовали на общие темы. Наконец мой друг намекнул, что я подумываю о том, чтобы поселиться в Иркутске. Это было воспринято с радостью, и мы выпили еще по бокалу наливки, в дополнение к как минимум полудюжине бокалов, которые я уже проглотил.

«Почему бы нам не перейти сразу к саням и не уладить этот вопрос? – спросил я, – Вы, вероятно, знаете, чего мы хотим».

«Не будьте нетерпеливы, – сказал мой друг; – вы не понимаете этих людей; вы должны мягко направлять разговор. Когда хочешь совершить сделку, начинай с малого. Если хочешь купить лошадь, притворись, что хочешь продать корову, но сначала не упоминай лошадь. Если упомянешь, то никогда не добьешься успеха».

Мы очень осторожно уклонялись от темы и наконец добрались до нее. Это было настолько важно, что мы выпили по глотку, пока торговец приказывал оттащить сани во двор. Мы выпили еще один бокал перед тем, как отправиться на осмотр, еще один позже, когда вернулись в дом, и еще один, как только сели. После этого наши переговоры шли довольно быстро, но было много языковых пауз, которые требовали восполнения жидкости. После попытки снизить цену, я заключил с ним сделку, и мы закрепили ее выпивкой. Сани пользовались большим спросом, так как многие отправлялись в Россию, и я завершил свою покупку, заплатив на месте и приняв еще один стакан наливки. В завершение сделки мещанин уговорил меня выпить еще, попросил сфотографироваться и пообещал добавить что-нибудь к саням.

Сибирские крестьяне во многом похожи на китайцев в своем способе ведения переговоров. Ни те, ни другие не начинают с самого дела, а с чего-то совершенно другого. Много времени, чая и табака уходит на то, чтобы честно встретиться с противниками. Когда дело доходит до главного, они постепенно приближаются к сути и заключают сделку там, где и ожидали, и намеревались. Американец сразу перешел бы к делу, и в общении с любой из вышеупомянутых рас его прямолинейность поставила бы под угрозу все дело. Во многих вопросах такое терпеливое ведение переговоров выгодно, и нигде это не проявляется так ярко, как в дипломатии. Все, несомненно, признают, что русские непревзойденные в дипломатическом мастерстве. Они обладают способностью нежно прикасаться и играть со своими противниками в большей степени, чем любая другая нация Западной Европы. При прочих равных условиях эта способность приносит успех.

Существует несколько описаний саней для путешествий по Сибири. Во главе стоит «возок», коробчатое сооружение, в целом напоминающее американскую карету на полозьях. У него есть дверь с каждой стороны и стеклянные окна, и он достаточно длинный, чтобы человек мог лежать в полный рост.

Возок

В «возке» вполне поместятся три человека с ограниченным багажом. Повозка по форме напоминает тарантас или новоанглийскую карету длиной около семи футов и шириной четыре. Багаж можно пристегнуть к бокам повозки, полностью блокируя пассажиров. «Возком» пользуются семьи или женщины, но обычную кибитку обычно предпочитают мужчины из-за возможности открывать её в хорошую погоду и закрывать ночью или во время снежной бури.

Похожие на «возок», но менее удобные экипажи, называются просто повозкой. В обоих случаях возница сидит на передней части, свесив ноги через борт. Его сиденье не очень надёжно, и на неровной дороге он должен быть осторожен, чтобы не упасть. «Почему у вас нет сиденья получше для вашего возницы?» – спросил я у своего друга, когда мы договаривались о санях. «О, – сказал он, – это лучший способ, так как он не может уснуть. Если бы у него было место получше, он бы спал и потерял время, медленно путешествуя».

Сани, широко используемые русскими купцами, имеют форму вытянутого мельничного бункера. Они обладают огромной грузоподъемностью, а в плохую погоду их можно накрыть циновкой, чтобы защитить от холода и снега. Они большие, тяжелые и громоздкие, приспособлены для медленного передвижения и перевозки большого количества багажа. Все эти особенности связаны с полозьями, расположенными примерно в тридцати дюймах (76 см) друг от друга и обычно обкованными железом. С каждой стороны имеется крыло или выносная опора, которая служит двойной цели: уменьшает травмы от столкновений и предотвращает опрокидывание саней. Это прочный шест, прикрепленный к переднему концу саней и наклоненный вниз и наружу к задней части, где он находится в двух футах от полозьев, и удерживается прочными распорками. На ровной поверхности он не касается снега, но если сани по какой-либо причине наклонятся, выносная опора, как правило, предотвратит опрокидывание. При столкновении с другими санями крыло играет важную роль. Меня иногда с силой отбрасывало вбок, когда вероятность столкновения казалась высокой. Крылья сталкивались, как пара фехтовальных рапир, и никаких повреждений, кроме шока от столкновения, не было.

Кибитка с «выносной опорой»

Лошади запрягаются по-русски: одна находится под ярмом в оглоблях, а остальные прикреплены снаружи. Внутри саней нет сиденья. Путешественники раскладывают свой багаж и меха как можно ровнее и заполняют щели сеном или соломой. Они сидят, откидываются назад или лежат по своему усмотрению. В зимних путешествиях необходимы подушки.

Я обменял свой сундук на чемодан огромной вместимости и достаточно длинный, чтобы простираться по всему днищу моих саней. На первые тысячу верст до Красноярска я договорился путешествовать с молодым офицером инженерных войск, багаж которого состоял из двухсот-трехсот фунтов геологических образцов. Из провизии мы заказали говядину, капустный суп, маленькие пирожки, похожие на «пирожки с начинкой», и несколько других продуктов. Чай и сахар были незаменимы и занимали видное место. Наши супы, мясо, пироги и прочее были заморожены и нуждались лишь в размораживании на станциях, чтобы быть готовыми к употреблению.

День перед моим отъездом был особенным днем Святого Иннокентия, единственного святого, которого особенно чтят в Сибири. Все с энтузиазмом отмечали это событие, службы начались накануне вечером, когда почти все напились. У меня были различные приготовления: штопка, изготовление сумок, связывание тюков и тому подобное, но, хотя я предлагал щедрое вознаграждение, ни слуга, ни служанка не хотели помогать. В тот день труд нельзя было получить ни на каких условиях, и мне пришлось самому упаковывать вещи. В году есть определенные дни, посвященные святым, когда русский крестьянин не будет работать больше, чем пуританин в воскресенье. Все, кто мог это сделать в вышеупомянутый день, посетили церковь в четырех милях от Иркутска, где похоронен святой Иннокентий.

Я провел часы двух дней перед отъездом, совершая прощальные визиты в соответствии с русским этикетом. Не удовлетворившись их прежней любезностью, мои друзья организовали ужин в клубных залах в последний вечер моего пребывания в Иркутске. Другие публичные ужины носили мужской характер, но прощальный ужин обладал очарованием от присутствия пятнадцати или двадцати дам. За столом председательствовал генерал Шалашников, губернатор Иркутска и исполняющий обязанности генерал-губернатора во время отсутствия генерала Корсакова. Мы ужинали прямо под портретами последнего и нынешнего императоров России, и, глядя на портрет Николая I, я подумал, что никогда не видел его таким приятным.

После ужина столы исчезли с волшебной быстротой, и начались танцы. Пока я разговаривал в углу за столом, мне в качестве сувенира на память о моем визите вручили большой альбом с видами Иркутска.

До того вечера я сопротивлялся всем просьбам присоединиться к танцам. Я настаивал, что никогда не пытался танцевать за всю свою жизнь, и уж точно не делал этого в течение десяти лет. Мне заявили, что не один я не танцевал двадцать пять лет и некоторые знают об этом искусстве так же мало, как и я. Больше нечего было сказать. Я смирился с ожидающими меня удовольствиями и вышел на танцпол примерно так же, как слон выходит на только что замерзший пруд. Личная неуверенность и стремление к правде не позволяют мне хвалебно отзываться о моем успехе. Я прошел кадриль, но когда дело дошло до мазурки, я был так же «не в своей тарелке», как слепой в картинной галерее.

Моя договоренность о поездке с геологом и его тяжелым багажом сорвалась за час до отправления. Был составлен новый план, который включал поездку на санях с капитаном Павлом в Красноярск. Две наши знакомые дамы собирались туда, и я с удовольствием подождал несколько часов, наслаждаясь их обществом. Закончив приготовления, я поехал к дому мадам, откуда мы должны были отправиться. Мадам и ее дочь должны были ехать в большой кибитке, а двух слуг с большим багажом и провизией они посадили в «возок». Вместе с тремя нашими повозками мы являли собой торжественное шествие.

Мы поужинали в три часа и были готовы отправиться в путь через час. Перед тем, как покинуть дом, все расселись вокруг главной комнаты, и на минуту воцарилась полная тишина. Поднявшись, все, кто исповедовал православие, поклонились иконе и перекрестились. Этот обычай распространен по всей России и никогда не нарушается, когда начинается путешествие.

Нас ждала веселая компания, которая проводила нас до первой станции, удобно расположенной всего в восьми милях отсюда. На пароме мы обнаружили самое большое скопление людей, которое я когда-либо видел в Иркутске, не считая толпы у костра. Паром находился на другом берегу реки, и, взглянув через нее, я увидел нечто, что заставило меня присмотреться внимательнее. Было уже несколько минут после захода солнца, и сгущающаяся ночь несколько нечетко высветила американские и русские флаги, плывущие на пароме. Большинство были в цветах моей страны.

Сцена стала еще живописнее благодаря множеству китайских фонариков, освещавших каждую часть судна. Городской «голова» стоял рядом со мной, наслаждаясь моим изумлением. Именно его доброте и вниманию была оказана эта прощальная любезность. Ему выпала честь развернуть первый американский флаг, когда-либо развевавшийся над Ангарой, и его поступок вызвал у меня немалый комок в горле.

Наша группа была настолько большой, что паром совершил два рейса, чтобы переправить нас через реку. Я остался до последнего рейса и на берегу реки попрощался с Иркутском и его гостеприимными жителями. Возможно, я больше не навещу их, но я никогда не забуду ту сердечную доброту, которую я там ощутил. У сибиряков очень суровый климат, но их морозы и снега не смогли погасить дух подлинной учтивости, как может засвидетельствовать каждый путешественник в этом регионе. Гостеприимство – это обычай страны, и тем приятнее, что оно оказывается от всего сердца и с радостью.

Быстро смеркалось, когда я поднялся на берег реки и начал свою поездку на санях на запад. Арочные ворота в Иркутске, расположенные недалеко от паромной пристани, называются «Московскими Воротами» и, как говорят, обращены прямо к древней столице. Выйдя на дорогу, я крикнул ямщику «Пошёл!», и мы с размахом помчались вперед. У церкви или монастыря в шести верстах отсюда я догнал нашу компанию. Дамы были в часовне, молясь о благополучном путешествии. Когда они вышли, мы были готовы ехать дальше по дороге, не отличавшейся гладкостью.

На первой станции к нам присоединились друзья, чтобы выпить чаю. Чашки, стаканы, пирожные, бутылки шампанского, пирожные и мясные деликатесы каким-то образом выползали из таинственных уголков наших повозок. Начальник станции, очевидно, привык к таким визитам, так как его комнаты были готовы к нашему приему. Мы прощались уже два часа и съели все, что было приготовлено по этому случаю. В последний момент все обменялись поцелуями.

Мы посадили дам в их сани, а затем сели в свои. Когда мы отъезжали от станции, наши друзья присоединились к нам, запев прощальную песню, которая звучала в наших ушах, пока не затерялась вдали и не была заглушена звуками более близких мест. Наши колокольчики весело звенели в морозном воздухе, когда наши лошади быстро мчались по дороге. Мы закрыли переднюю часть наших саней и устроились среди мехов и подушек. Ночь была холодной, но в своих толстых одеялах я наслаждался тропическим теплом и не обращал внимания на низкую температуру.

Наша дорога длиной в семьдесят верст лежала вдоль берега Ангары. Густой туман наполнил долину и, казалось, плотно обнимал реку. Утром все части наших саней, кроме мест трения, были покрыты белым инеем. Каждое мельчайшее волокно, торчащее из нашего брезентового покрытия, превращалось в миниатюрные сталактиты, а головки каждого гвоздя, болта и винта погружались в массу, подобную окисленному серебру. Наши лошади были белого цвета, или вовсе бесцветные, как кролики в январе; только смахнув иней, можно было обнаружить естественный оттенок их шерсти.

Во время моего пребывания в Иркутске я заметил повсеместное распространение этого тумана или инея. Обычно он образовывался ночью и был наиболее густым у реки. Утром он окутывал весь город, но когда солнце поднималось на час-два над горизонтом, туман начинал рассеиваться. Дольше всего он оставался над рекой, и я иногда оказывался в густом облаке на берегу Ангары, когда в ста метрах от меня была совершенно ясная атмосфера. Влага застывала на каждом неподвижном объекте. Дома и заборы покрывались льдом, толщина которого менялась в зависимости от погоды. Деревья и кусты превращались в скопления кристаллов и сверкали на солнце, словно состоящие из алмазов. Меня никак не покидало впечатление, что некоторые деревья были фонтанами, застывшими в момент своего расцвета. Иней играл в причудливые фокусы, и его очертания порой были чудесами красоты.

Любой, кто бывал в Санкт-Петербурге зимой, помнит эффект тумана из Финского залива после периода сильных морозов. Красные гранитные колонны Исаакиевского собора превращаются в безупречный мрамор благодаря замерзанию влаги на их поверхности. Точно так же я видел, как серая стена в Иркутске за ночь и утро превратилась в ослепительную белизну. Кристаллические образования инея обладали всеми свойствами калейдоскопа, но без цветов.

Я хорошо спал ночью, просыпаясь лишь изредка на станциях, где мы меняли лошадей, или когда сани издавали необычайно сильный стук. Утром я узнал, что мы проехали от Иркутска сто шестьдесят верст. Дорога после Ангарской долины была великолепной, и сани скользили легко и почти без толчков.

Я проснулся с рассветом и обнаружил монотонную страну, лишенную гор и имеющую лишь несколько холмов. Она была в основном покрыта лесами, а там, где велось земледелие возле деревень, наблюдалось некоторое плодородие. Между группами домов были большие расстояния, и мне они постоянно напоминали о том, что здесь места для роста населения предостаточно.

Мы остановились на завтрак вскоре после восхода солнца. Заказали самовар, и наши слуги принесли неплохой запас аппетитных маленьких пирожков и пирогов. Вместе с шестью чашками чая на каждого мы подготовились к многочасовой поездке. Мы пообедали незадолго до захода солнца, и я могу засвидетельствовать, что ужин был приготовлен безупречно.

На станциях на этой дороге очень мало того, что можно купить, поэтому опытные путешественники возят с собой собственные припасы. Горячую воду, хлеб и яйца всегда можно достать, но ничего другого. Зимой припасы легко перевозить, так как мороз защищает их от гниения и раздавливания. Суп, мясо, хлеб и другие продукты можно без проблем перевозить на дальние расстояния. Есть популярное блюдо для русских путешественников под названием «пельмени». Это небольшой шарик из рубленого мяса, размером не больше яйца малиновки, покрытый тестом. В замороженном виде пельмень, по объему сравнимый с грецким орехом, и его можно безнаказанно разбрасывать. Когда путешественник хочет отведать этого продукта, он заказывает кастрюлю с кипятком и бросает в нее двойную горсть пельменей. После пяти минут кипячения пельмени готовы к употреблению. К ним можно добавить соль, перец или уксус по вкусу.

Наш ужин в путешествии состоял из пельменей, ростбифа, куропатки с хлебом, пирожных и чая. Мебель на нашем столе была довольно скудной, а комната была завалена временно сброшенной одеждой. Дамы были без кринолинов, и их прически были явно не парижскими. Мой костюм представлял собой нечто среднее между охотничьим костюмом и повседневной одеждой портового рабочего, а мои волосы выглядели так, будто по ним недавно прошлись кустом смородины. Капитан Павел был внешне столь же непривлекателен, но какой бы ни была наша одежда, это не умаляло остроты наших аппетитов. Ужин был хорош, обедающие были голодны и довольны. На сибирской дороге мода полностью отвергается, и каждый делает себе туалет, не обращая внимания на французские принципы и вкусы.

По русскому обычаю, кого-то нужно было поблагодарить за еду. Поскольку ужин был приготовлен из припасов в санях слуг, мы выразили свою благодарность мадам. С предусмот-рительностью опытной путешественницы, дама тщательно подготовила свои продукты, и ее запасы были настолько обильны, что мне почти не приходилось пользоваться своими. Мы больше походили на участников пикника, чем на компанию путешественников в долгом путешествии в сибирскую зиму. Мадемуазель свободно говорила по-французски и была очаровательна в своем использовании языка. Единственным недостатком для общего общения была моя неспособность долго разговаривать с мадам без переводчика. Во время остановок мы умудрялись коротать время за чаем, беседами, а иногда и за музыкой импровизированного характера. Я помню, как благодарная публика исполнила соло на клавишном инструменте, а затем мадемуазель и капитан сыграли дуэтом на жестяной кружке и гребешке, обмотанном бумагой для писем.

Пейзажей, заслуживающих внимания, было очень мало. Деревни, как правило, располагались на одной улице, в каждой из которых насчитывалось от десяти до ста домов. Между этими группами жилищ почти ничего не было видно, кроме череды лесистых хребтов с участками открытой местности. В первый день пути снежный пейзаж не предлагал большого разнообразия, и к вечеру я начал считать его монотонным. Деревни находились на расстоянии от десяти до двадцати миль друг от друга и были очень похожи по внешнему виду. Станции были также похожи друг на друга. В каждой была комната для путешественников, более или менее комфортабельная, и несколько апартаментов для смотрителя и его слуг. В комнате для путешественников стояли грубые стулья, один или два жестких дивана или скамейки и такое же количество столов. Пока меняли лошадей, у нас был выбор: зайти на станцию или остаться на улице. Я, как правило, предпочитал второй вариант из-за высокой температуры в помещениях, из-за которой приходилось снимать верхнюю одежду при входе. Во время остановок мне хотелось немного размять ноги, и это приносило большое облегчение.

Первым делом на станции нужно было предъявить «подорожную» и потребовать лошадей. Марко Поло рассказывал, что у великого татарского хана на главных дорогах его империи были почтовые станции на расстоянии двадцати пяти миль друг от друга. Гонец или путешественник имел при себе документ, разрешающий ему приобретать лошадей, и его всегда оперативно снабжали. Для русского путешественника сегодня «подорожная» не менее важна, чем для татарского гонца в прежние времена. Наши документы были действенными и обычно обеспечивали лошадей без особых задержек. Размер нашей группы был недостатком, так как иногда мы находили одну или две пары готовых лошадей, но были вынуждены немного подождать третью. У Павла было разрешение на получение лошадей в деревнях, а у меня был специальный паспорт с просьбой к властям «оказать мне всю необходимую помощь». Обычно это истолковывалось как требование немедленной отправки меня, и мы редко терпели неудачу в получении лошадей для третьих саней, немного уговорив смотрителя и заплатив денег.

Когда мы прибывали на станцию, сани и их содержимое оставались на улицах без охраны, но мы никогда ничего в результате кражи не теряли. На дилижансных станциях в Америке, я никогда не чувствовал себя достаточно спокойно, оставляя свое имущество на произвол судьбы. Мои спутники заверили меня, что кражи из почтовых повозок случаются редко, хотя в стране много каторжников. Коренные сибиряки известны своей честностью, и большинство ссыльных за мелкие правонарушения также ведут праведную жизнь. Я предполагаю, что злонамеренные люди в деревнях воздерживаются от воровства из-за вероятности обнаружения и наказания. Насколько я знаю, жители Сибири честнее, чем жители европейской части России. В Сибири наши сани не требовали охраны, когда мы их оставляли. После Урала приходилось нанимать человека, чтобы он присматривал за нашим имуществом, пока мы завтракали и обедали.

Поскольку лошади были собственностью станции, мы платили за них при каждой пересадке. Ни в коем случае не забывали о взятках или деньгах на выпивку, которые давались ямщику, и их размер варьировался в зависимости от оказанной услуги. Если ямщик хорошо справлялся, но не прилагал особых усилий, мы давали ему восемь или десять копеек и увеличивали сумму по мере того, как считали, что он этого заслуживает. С другой стороны, если он был упрям и неуступчив, он ничего не получал. Если он утверждал, что правила требуют лишь определенной скорости, мы парировали, что в правилах ничего не говорится о деньгах на выпивку. В целом, мы находили ямщиков услужливыми и вполне имеющими право на свои чаевые. Мы ехали с бешеной скоростью там, где позволяли дороги, и часто там, где они не позволяли. Скорость путешественника в значительной степени зависит от денег на выпивку, которые, как сообщается ямщику его коллегой, он дал на предыдущем этапе. Если он не щедр к хорошему вознице, путешественник не может рассчитывать на быстрое передвижение.

Правила требуют скорости в десять верст в час для транспортных средств, не находящихся на государственной службе. Если дороги плохие, возница может сбавить скорость, но он должен прилагать все усилия, чтобы не отставать от графика. Когда дороги хорошие, а возница испытывает жажду выпить (а это обычно так), правила не соблюдаются. Мы договорились, что мои сани будут впереди, а сани слуг – позади. С какой бы скоростью мы ни ехали, остальные обязательно следовали за нами, и наше продвижение часто было захватывающим. Деньги были сильной стороной, и мы их использовали. Пятнадцать копеек были щедрым вознаграждением, а двадцать чрезмерно щедрым. Когда мы увеличивали наше предложение до двадцати пяти или тридцати, это почти наверняка вызывало повышенный энтузиазм. Иногда денежный аргумент не срабатывал, и нам приходилось ехать по установленному законом тарифу. В таких случаях мы обычно уступали дорогу и ставили повозку дам впереди.

Мы проезжали двенадцать, четырнадцать или шестнадцать верст в час, и однажды я посмотрел на часы и обнаружил, что мы проехали чуть меньше двадцати двух верст или около четырнадцати с половиной миль за шестьдесят минут. Я не думаю, что когда-либо ездил в Америке с такой скоростью (без пара), за исключением одного раза, когда лошадь ускакала вместе со мной. Обычно мы ехали быстрее, чем предписывалось правилами, и только когда дороги были плохими, мы снижали скорость. Мы изучали вопрос денег на выпивку, пока он не превратился в точную науку.

Около полудня первого дня пути из Иркутска мы взяли ямщика, который оказался крайне угрюмым. Местность была слегка холмистой, а дорога великолепной, но наши обещания на водку были тщетны. Мы предлагали и умоляли, но тщетно. В качестве последней меры мы крикнули по-французски дамам и предложили им ехать впереди. Наш ямщик потребовал у своего коллеги оставаться на месте и отказался свернуть, чтобы пропустить его. Он даже сбавил скорость и заставил лошадей идти шагом. Наш крепко сложенный слуга пересел к нам в сани и с помощью кулаков сумел внушить ямщику правила поведения. Далее мы двигались довольно неплохо и были рады, когда поездка закончилась.

Когда мы начали наше быстрое путешествие, я опасался, что сани развалятся на части, но вскоре убедился, что всё прекрасно. Это было захватывающее приключение, и оно значительно скрасило монотонность поездки. Мы были так защищены мехами, подушками, одеялами и сеном, что толчки и прыжки не причинили нам серьёзного вреда. Дамы наслаждались этим так же, как и мы, и нисколько не испытывали неудобств от обычной тряски. Однажды, в конце бешеной поездки со скоростью двадцать верст в час, я обнаружил, что мадам спит, и узнал, что она спала с момента отъезда с последней станции.

Я много ездил в американских дилижансах и совершал прекрасные поездки в Калифорнии. Но что касается скорости и стремительности, я всегда буду рекомендовать сибирских ямщиков.