Читать книгу Там, где не хоронят - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Комната Эшли была маленьким, собранным из простых вещей островком уюта. Ничего лишнего — кровать, узкий шкаф, стол у окна и стул с потёртой спинкой. Всё выглядело так, будто здесь живут не ради красоты, а ради порядка. Но стоило задержать взгляд, как проступали детали: на стенах — выцветшие вырезки из газет, кое-где закреплённые неровно, между ними — засушенные полевые цветы, а на столе и подоконнике — книги, разные, не из одного набора, словно собранные годами по случаю. Их было не так много, чтобы бросаться в глаза сразу, но достаточно, чтобы понять — они здесь не для вида. Свет керосиновой лампы мягко колыхался, цепляясь за бумагу и стекло, и комната казалась тише, чем остальной дом.

На кровати, поджав под себя ноги и лениво опираясь щекой на ладонь, сидела Джен — в коротком тёмном платье, как будто не совсем к месту в этой комнате, но именно поэтому притягивающем взгляд. Она выглядела уставшей, но даже в этой усталости оставалась слишком собранной, слишком живой, словно в любой момент могла выпрямиться, улыбнуться и снова стать центром внимания.

— Ну, Эш, читай уже своего «Великого Гэтсби», — пробормотала она, потирая глаза. — Или я тут усну.

Эшли, сидевшая на полу, не ответила. Она лишь подтянула к себе колени и открыла лежавшую на них потрёпанную, заляпанную чернилами тетрадь. Рыжие кудри, непослушные, выбивались во все стороны, падая на лицо; она машинально сдула прядь, не отрываясь от страниц. В ней не было той лёгкости, что в Джен — плотная, крепко сбитая, с руками, привыкшими к работе, она держалась прямо даже в такой позе, упрямо и спокойно, как человек, который не привык отступать ни в мелочах, ни в главном. Она задумалась на мгновение, потом её тихий, ровный голос нарушил тишину. Но это были не слова Фицджеральда.

— Солнце садится в ржаном поле,

И каждый стебель — будто нерв земли…

Джен перестала зевать. Она выпрямилась.

Эшли читала дальше, переходя от стихотворения к стихотворению:

— Она взывала к небу, но немо,

О боли лишь ветра её спроси…

Это не было высокопарной поэзией. Это была плотная, густая проза, переходящая в свободный стих — о земле, которая помнит шаги всех, кто по ней ходил, о старом амбаре, что «стоит, как застывший часовой, храня секреты спрятанных лет», о боли, которая «не кричит, а прорастает тихими трещинами в граните души».

Она читала о любви. Не о розовых соплях, а о чувстве, которое «не греет, а жжёт изнутри, как июльское солнце на выжженом поле», о котором «вспоминаешь не улыбкой, а молчаливым взглядом в спину уезжающего поезда».

Когда она закончила, в комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля в лампе. Джен смотрела на неё широко раскрытыми глазами. В них не было и тени сна.

— Боже, Эшли, — выдохнула она наконец. Голос её дрожал. — Это… это же невероятно. Это про нас. Про всё это. — Она махнула рукой в сторону окна, за которым спал тёмный мир фермы. — Ты должна это опубликовать. Серьёзно! В каком-нибудь журнале. Ты на этом… ты на этом состояние сколотишь!

Эшли медленно закрыла тетрадь, словно стараясь запереть выпущенную на волю боль обратно. Она потупила взгляд, проводя пальцами по потрёпанной обложке.

— Не для этого, Джен, — тихо сказала она. — Не для денег и не для славы.

— Но почему?! — воскликнула подруга. — Это же талант! Это…

— Это как гнойник, — перебила её Эшли, поднимая на неё свои серьёзные, печальные глаза. — Понимаешь? Всё это копится здесь — она ткнула пальцем себе в висок, — и давит изнутри. Или оно должно вылиться на бумагу, или оно сожжёт тебя самого. Я не писатель. Я… я просто сливаю душу. Чтобы не сойти с ума.

Она произнесла это без пафоса, просто как констатацию факта. Поэзия была для неё такой же необходимостью, как доить корову или полоть огород. Это была гигиена души.

Джен молчала, наконец понимая. Она смотрел на свою подругу — на её грубые, рабочие руки, сжимающие исписанную тетрадь, на её простое лицо, озарённое внутренним огнём, который был невидим днём, при свете солнца. В этой комнате, в этот час, она была не дочерью фермера, а жрицей, проводником чего-то огромного и настоящего.

— Ладно, — тихо сказала Джен. — Тогда почитай ещё. Пожалуйста.

Эшли слабо улыбнулась и снова открыла тетрадь. Снаружи дул ветер, и где-то вдали мычала корова. Но здесь, в комнате, рождались вселенные.

Дверь скрипнула. На пороге стоял Джек, на ходу вытирая руки о замасленную тряпку — видно, только что что-то чинил во дворе. Ему было уже за пятьдесят: седина в волосах, плотная, рабочая сила в плечах. Чуть выше среднего роста, крепкий, он стоял спокойно, заполняя собой проём. Его взгляд — один глаз серый, другой карий — скользнул по тетради, по Джен, и заметно смягчился.

— Извини, что отрываю. У Генри готово то колесо для трактора. Нужно съездить, забрать. Он погрузит сам, тебе только довести. Возьми пикап.

Эшли кивнула, поднимаясь с пола. Дело было пустяковое, но необходимое.

— Хорошо. Джен, поедешь со мной? Развеешься.

— О, нет, — засмеялась та, уже надевая куртку. — Мне хватит на сегодня приключений. Удачи с колесом, фермерша! А о публикации подумай. Серьёзно подумай!..

Вскоре Эшли уже вела старенький пикап по пыльной дороге в город.

Генри, молчаливый, как и его отец, вместе с сыном, погрузили массивное колесо в кузов, кивнули почти синхронно и удалились в свою мастерскую.

Задание было выполнено за пять минут. И вот она уже стояла на развилке, глядя на дорогу, ведущую к закусочной. К Ребекке.

«Зайду, — мелькнула мысль. — Проведаю. Просто так».

Она припарковалась чуть поодаль и направилась к знакомой двери, но замерла в нескольких шагах. Сквозь сияющее, вымытое стекло она увидела его. Тейлора. Вернулся?! Когда?!

Тейлор смотрел на неё.

Вид его силуэта за стеклом, этого знакомого до боли и абсолютно чужого профиля, ударил её в солнечное сплетение, вышибив воздух. Она резко развернулась.

«Нет. Только не сейчас. Только не сегодня».

Она прошла мимо закусочной, ускорив шаг, спиной чувствуя тот самый взгляд, который когда-то прожигал её насквозь, а теперь, она знала, будет скользить по ней как по чужой, невидящий и пустой. Холодок пробежал по коже, хотя вечер был тёплый.

Город вокруг неё не изменился. Тот же потрескавшийся асфальт, те же выцветшие вывески. Но сегодня он смотрел на неё иначе — не тихий, уютный мирок, а клетка с нарисованными стенами. Клетка, из которой он сбежал, а она осталась.

Она шла, не видя дороги, её пальцы судорожно сжимали друг друга.

«Нужно пройтись!»

В ушах стоял гул — гул тишины, которая наступила после того, как долгие годы назад заглох звук мотора его машины. Она тогда не плакала. Что-то в её душе просто замолкло. И молчало до сих пор.

Её путь лежал мимо старой беседки, вернее, того места, где она была. Теперь там лежала груда серых, полусгнивших досок, заросшая бурьяном. Она всегда обходила это место стороной. Сегодня она остановилась и смотрела на него, словно могла разглядеть в прошлом ответы на вопросы, которые даже не могла сформулировать.

«Зачем?» — билось в висках. Не «зачем он вернулся?», а «зачем он тогда уехал?». Зачем оставил слова в письме — про мечту, про будущее, про Нью-Йорк, — которые звучали, как насмешка? Зачем заставил её поверить, что она — его дом, а потом уехал, как будто дом этот стал ему тесен?

Она сжала кулаки, чувствуя, как подступают предательские слёзы. Гневные, жгучие. Она ненавидела себя за них. Ненавидела эту слабость.

Резко развернувшись, она пошла прочь, к пикапу. Нужно вернуться туда, где был труд, тяжёлый, физический, вышибающий из головы все мысли.

Голоса.

На старой скамейке, под раскидистым клёном, сидели две девушки. Высокая блондинка в балахоне с накинутым капюшоном — лица не разглядеть, только прядь светлых волос, выбившаяся из-под ткани. Рядом с ней — смуглая, среднего роста, на вид дет восемнадцать-двадцать, не больше. Она сидела, поджав под себя ногу, и слушала.

— Бекки, — говорила блондинка, — это же не навсегда. Я понимаю, что вы с матерью не ладили, но может, отец прав? Не нужно враждовать. И то дело, о котором рассказывал тебе отец… — она понизила голос, но Эшли всё равно услышала, потому что шла мимо. — Это может на тебе отразиться. Полгода у матери — и назад?

Бекки вздохнула. Эшли не видела её лица, но по голосу поняла: девушка устала от этого разговора.

— Я помню её хорошей, — сказала Бекки. — Но она себе на уме. Она меня любит, это чувствуется, но та, кем я стала, — лишь благодаря отцу. Он всегда был рядом. А она… она ушла.

Блондинка хотела что-то ответить, но Эшли уже прошла мимо. Она не обернулась. Ей было не до чужих разговоров. В голове всё ещё стоял Тейлор.

Зачем он заставил её поверить?

Она дошла до пикапа, села и завела мотор. Фары выхватили из темноты дорогу, и она покатила прочь.

Ферма.

Привычную тишину нарушает лишь мычание коровы в загоне и кудахтанье кур. Отец, сгрузи колесо и покатил его к трактору. Он лишь кивнул ей в ответ на её появление. В их семье не было привычки к лишним словам. Боль утраты жены, а потом и бегство Тейлора выжгли в них всё лишнее, оставив лишь умение работать и молчать. Появившаяся в их жизни Ребекка, по сути, была такой же.

Эшли вышла из пикапа, попыталась захлопнуть дверь. С первого раза не получилось, только со второго.

Направилась к овчарне. Недавно окотилась одна из овец, нужно было проверить приплод.

Воздух в сарае был спёртым, пах шерстью, молоком и жизнью. Она замела в дверях, привыкая к полумраку. И тут её слух уловил странный звук. Не блеяние ягнёнка, а тихие, прерывистый, хриплый писк. Полный такого отчаянного страдания, что у неё похолодело внутри.

Она бросилась вглубь, к загону. Молодая овца беспокойно переступала ногами, а у её ног, на грязной соломе, лежал её новорождённый ягнёнок. Но с ним что-то было не так. Он не пытался встать, не тянулся к вымени. Он просто лежал, неестественно выгнув шею, и хрипел, его бока судорожно вздымались. Он умирал.

«Нет», — прошептала Эшли, падая а колени рядом. Она аккуратно, дрожащими руками, попыталась поправить его голову, проверить, можно ли помочь. Но всё было бесполезно. Ягнёнок был жив, но жизнь из него утекала с каждым хриплым выдохом. Он был слишком слаб, а может что-то было повреждено внутри.

Она сидела на коленях в холодной, влажной соломе, и смотрела, как умирает крошечное, беззащитное существо. И вдруг это стало последней каплей. Всё, что она держала в себе годами — боль предательства, горечь одиночества, ярость от своей беспомощности, вся та пустота, что осталась после его ухода, — всё это нахлынуло на неё, сдавив горло.

Слёзы, которые она не позволила себе пролить у развалин беседки, хлынули потоком. Они текли по её грязным щекам, капали на шесть умирающего ягнёнка. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто плакала тихо и безнадёжно, гладя тёплый, слабеющий бок своей рукой. Она плакала по нему, по их любви, по тому будущему, которое он увёз с собой в Нью-Йорк, по этому ягнёнку, по себе самой, застрявшей в этом городе, в этой жизни, из которой он сбежал.

Она сидела так, может быть, минуту, может быть, час. Пока ягнёнок не затих окончательно. Тишина в сарае стала абсолютной, давящей.

Эшли медленно поднялась. Её лицо, подсохшее от слёз, было каменным. Она взяла лопату, висевшую на стене, и вышла во двор. Молча, с яростной решимостью, начала копать. Копать яму под старой яблоней, на краю поля.

Она хоронила ягнёнка. И хоронила последние остатки той наивной девочки, что когда-то ждала его в беседке.

Когда всё было кончено, она вытерла лицо рукавом, оставив на нём грязные разводы. Её взгляд был пустым и твёрдым, как кремень. Она посмотрела в сторону города, туда, где осталась закусочная и он.

Боль никуда не делась. Она просто ушла внутрь, в самый её стержень, превратившись в холодную, неподъёмную тяжесть. Ту самую тяжесть, что он увидел в её взгляде у окна закусочной. Но теперь этот взгляд принадлежал только ей. Пора к отцу…

Тот встретил её молчаливым кивков, стоя на крыльце с наполовину выкуренной сигаретой, но отбросил её, когда Эшли шагнул на первую ступеньку и открыл дверь.

Поели в тишине. Отец взял тарелки и отнёс в раковину, включил воду.

— Была у тебя зелёная кукла — внезапно произнёс он, моя посуду и решивший возобновить этот старый спор лишь затем, что бы «переключить дочь». — С зелёными же волосами. Она у тебя часто падала в песок, потом отмыть не могли.

— Не было! — так же упрямо стояла на своём Эшли, готовь принять у него тарелки с полотенцем, чтобы их вытереть. — У меня была только одна необычная, в розовом. И волосы у неё были жёлтые.

— Зелёная, — отрезал отец. — На чердаке, гляди, валяется ещё.

Чердак. Эшли вздохнула. Она ненавидела этот чердак старого амбара. Добраться до него можно было только по шаткой наружной лестнице, а низкая дверь, заколоченная ещё дедом, будто говорила: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Раньше там хранили сено, но теперь для него было отдельное помещение. А здесь десятилетиями копился хлам — немудрёное наследство нескольких поколений фермеров.

Но упрямство отца, его уверенность засели у неё в голове занозой. Вздохнув, она взяла фонарь и отправилась на штурм.

Дверь скрипнула и подалась, осыпая её грузом пыли. Луч фонаря выхватывал из мрака причудливые очертания: сломанные стулья, свёрнутые ковры, сундуки с отвалившимися крышками.

И игрушки. Их было много.

Эшли присела на корточки перед картонной коробкой. Из неё на неё смотрело стеклянными глазами целое поколение плюшевых зайцев и кукол, растерявших свои конечности. Она взяла в руки лохматого медвежонка с одним глазом.

«Барни, — пронеслось в голове. — Его подарил дядя Джо на пятый день рождения. Интересно, он так и не выкинул эту ковбойскую шляпу?». Она прижала его к лицу, вдыхая запах старой пыли и времени. И вдруг ясно, как будто это было вчера, вспомнила, как пряталась с ним под одеялом во время грозы, уверенная, что он защитит её от любого грома и молний.

Она копала глубже. Вот деревянная лошадка на колёсиках, которую она катала по всему дому, пока мама (она тогда была ещё жива) не прятала её со словами «уже поздно!». Вот коробка с кубиками, из которых она пыталась строить башни выше себя.

Эшли улыбалась, сидя в пыли, и постепенно тяжёлый ком обиды и усталости, что сидел в груди, начал потихоньку таять. Они хранили ощущение — безусловно безопасности, безграничной веры в то, что мир прост и полон чудес.

И тут луч фонаря выхватил её.

Не зелёную куклу. Куклу в зелёном платье, с выцветшими от солнца и времени рыжими волосами. Платье было в пятнах, одна туфелька потеряна, но это была именно она.

Эшли замерла, держа её в руках. Память с щелчком встала на место. Она видела себя маленькой, сидящей в песочнице, и эта кукла в зелёном платье — важная свидетельница всех её тайн — лежала рядом. Отец был прав. Как всегда.

Она улыбнулась. Эшли сидела среди призраков своего счастливого детства, и впервые за долгие месяцы её улыбка была не горькой, а по-настоящему светлой, беззащитной и чистой. Этот пыльный, забытый чердак вдруг перестал быть складом хлама. Он стал ковчегом, спасающим её от самой себя. И она был бесконечно благодарна отцу за этот ночной, упрямый спор.