Читать книгу Возвращение из Зазеркалья - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Я заканчивала сельскую национальную школу и мечтала только об одном: уехать, как можно дальше от этого места. Иногда мне казалось, что я задыхаюсь; в гарнизоне ровесников не было, в школе я общалась с несколькими одноклассницами, но ни с кем не дружила. Все. Школа и дом. На уроках, физико-математического цикла, я преданно смотрела на учителя и летала в облаках. В этих науках я ни черта не понимаю по сей день, педагоги мне ставили удовлетворительные оценки только из жалости и уважения к своей коллеге, моей матери. На уроках русского языка и литературы, я временно просыпалась, надеясь услышать что-нибудь кроме закостеневшего, железобетонного текста из школьной программы, довольно быстро осознавала, что напрасно беспокоилась, и уносилась снова куда-то туда, в далекие прекрасные дали.

Мой брат Андрей младше меня на шесть лет. С друзьями у него тоже туго, поэтому в перерывах между потасовками и следующей за ними холодной войной — мы дружим. Сейчас я собираюсь в капониры¹

¹Капони́р (фр. caponniere — ниша) или полигональный фронт — фланкирующее сооружение для ведения флангового огня по двум противоположным направлениям. Представлял собой сводчатое, присыпанное землей помещение…

со своей собакой Мотькой. Она была хромым мокрым и жутко дрожавшим щеночком, когда я её нашла в кукурузном поле по соседству с нами. После долгих уговоров и самых искренних и горячих уверений хорошо учиться и всегда-всегда быть умницей, ей было позволено остаться. С тех пор Мотька боится меня потерять, и по этой причине сопровождает меня всегда и везде.

Больше всего на свете я люблю книги и животных. Мой братишка, семеня за мной следом, уверяет, что он тоже. Я останавливаюсь, презрительно смотрю на него сверху вниз и грозно спрашиваю: «В самом деле? Ну и что ты СЕЙЧАС читаешь?», Андрюшка смотрит на меня округлившимися глазами, начинает моргать и предательская краска медленно ползёт по его лицу.

Это означает, что мы одновременно вспомнили доморощенную шутку отца про самую длинную книгу в мире. Дело в том, что какое-то время назад, брат решил прочитать «Тома Сойера». Но уже к 17- ой странице потерял всякий интерес к этой истории. И вот больше года эта книга так себе и лежала, в ожидании своего не самого активного читателя, с конфетным фантиком вместо закладки на той же самой заколдованной 17-ой странице. С тех пор отец и начал задавать свой вопрос «на засыпку», который буквально изводил брата, особенно если это делалось в присутствии посторонних людей: «А угадайте, какая книга самая длинная в мире?»

После того, как я в достаточной мере насладилась душевными муками брата, мы, как ни в чем, ни бывало, продолжили свою прогулку, весело болтая, перебивая друг друга и обсуждая предстоящие летние каникулы.

Был конец апреля, все цвело и благоухало, Мотька носилась, как ошалелая за всем, что подавало хоть малейшие признаки жизни. Цвели яблони, промытая зелень молодой травы, после недавнего дождя отливала перламутром. В такие моменты я остро чувствовала необыкновенное единение и по-настоящему родственность наших с братом душ. Несмотря на выдающееся упрямство,

замкнутость и некую созерцательную жизненную позицию, он был отличным парнем. В отличие от меня, ему, например, никогда не пришло бы в голову свалить свою вину на другого. Даже будучи совсем маленьким, он никогда не оправдывался, выгораживая себя, и не ябедничал. Он умел хранить секреты, и был замечательным слушателем. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что в моей жизни совсем немного было людей, с которыми я бы чувствовала себя также легко и комфортно, как с ним.

На душе у меня тоже разливалась весна и пели птицы. Скоро, совсем скоро я уеду из этого закрытого военного городка, из этой национальной республики. Как же мне надоело здесь! Тупые одноклассники, предпочитающие говорить на своём родном языке вне зависимости от того, нахожусь я рядом или нет. Учителя, половину урока со страшным акцентом говорящие на русском, а вторую половину, вынужденные переводить сказанное на язык своей малой родины. Особенно раздражала меня учительница русского языка и литературы, которая не могла понять, зачем я читаю четырехтомник «Войну и мир», когда в хрестоматии имеется сокращенный вариант для национальных школ. Предмет свой она не любила, да и, говоря начистоту, не знала (интересно, что здесь причина, а что следствие?). Другого объяснения её таким скучным, «серым» занятиям, я не нахожу. Так как во время уроков родного языка у меня были «окна», то чаще всего я сидела в пустом классе и читала. До сих пор помню выражение лица этой учительницы, когда она спросила меня, что я такое читаю, что все время смеюсь. Я ответила:

— Джерома. Трое в лодке не считая, собаки, — и зачем-то добавила:

— Мой папа считает, что это одна из самых смешных книг в мире (не путать с самой длинной!) Это была чистая правда, более того, сам отец мне и посоветовал её, когда я очередной раз мучилась от приступов книжного голода. Повисла тяжелая пауза, во время которой я предпочла тихонько ретироваться, что-то бормоча про скорый звонок. Но и ненавистная алгебра вкупе с геометрией, и не очень одаренный преподаватель русского языка и литературы просто меркли по сравнению с отвращением, которое у меня вызывала физкультура. Наш физрук, смуглый статный красавец, похожий на главного героя из любого индийского фильма 80-х, терпеть не мог неуклюжего, не знающего что делать со своими длинными руками и ногами, панически боящегося мяча подростка, т.е. меня. Дело в том, что когда Амир Борисович впервые меня увидел, то очень обрадовался. Почему-то он решил, что девочка с таким замечательным ростом (176 см), непременно должна прекрасно играть в баскетбол, его любимый вид спорта. Он тут же записал меня в школьную команду и не мог понять, отчего я не радуюсь и не прыгаю от счастья…. Как назло все без исключения мои одноклассники очень любили Амира Борисовича в частности, и спорт вообще. Бедный… Ему все стало ясно на первом же уроке физкультуры, когда я, наполовину оглушенная его свистком, насмешливыми выкриками команды противников и злобными тычками «своих», замерла в самом жалком виде, в центре спортзала. Он очень быстро оставил меня в покое, но простить, что я не оправдала возложенного на меня доверия, так и не смог. Когда я особенно поражала его своей откровенной «неспортивностью», вызывающе низкими результатами по прыжкам в длину, или метанием «гранаты», он выговаривал моей маме в учительской:

— Очень слабая, «двойку» надо ставить, она больная у вас что ли? Мама, как и всегда в таких случаях твердо, чеканя каждый слог, отвечала:

— Ставьте, что заслуживает. Амир Борисович пожимал своими атлетическими плечами, как бы ни понимая такого вопиюще равнодушного отношения к любезной его сердцу физкультуре. Многозначительно глядя на присутствующих коллег, он поднимал одну бровь на своем красивом лице, качал печально головой, давая понять, что лично он даже не представляет, что может случиться в будущем с девочкой, родители которой совершенно не осознают всей важности физической подготовки. Надо сказать, что мама ни во время нашей с братом учебы, ни тогда, когда училась уже моя дочь, никогда не пользовалась, так сказать, служебным положением. Никогда не просила учителей о каких-то привилегиях, ни для одного из нас. Даже, когда выяснилось, что к шестому классу, в области математики я не продвинулась ни на шаг дальше элементарных арифметических действий (и это при наличии репититора!). Эмоциональная учительница этого жуткого для меня предмета потребовала от мамы незамедлительных и активных действий, но и тогда, верная себе, мама сказала: «Ставьте то, что заслуживает».

В этом вся мама. Я пока не встречала человека, который настолько ставил бы интересы семьи, а особенно детей выше собственных. Не помню, чтобы она сидела без дела. Мучаясь всю жизнь сильнейшей головной болью, она, приняв лекарство и туго перевязав платком голову, бывало, ложилась на некоторое время, чтобы вскоре бежать опять готовить, стирать, шить, вязать, проверять тетради, делать уборку, помогать с уроками и т. д. Имея постоянно болеющую мать и сомнительное удовольствие быть самой старшей из четырех сестер, мама с детства привыкла, что она отвечает за все: за сестер, за огород, за порядок в доме, за приготовление обеда. Она рано научилась готовить, доить корову, обшивать сестричек, помогать с уроками. И все это со спокойным и уверенным осознанием того, что кроме неё некому. Она должна и это не обсуждается. Так и несет этот груз ответственности и морального долга мама всю жизнь с самого детства, которого у нее, по сути-то, и не было. Окончив педагогический институт и выйдя замуж за моего отца, свою полную противоположность, она так и осталась «старшей», несущей ответственность за все, что происходит в ее семье. Отца это устраивало. Я думаю, её тоже. Вряд ли бы мама смогла построить гармоничные, а самое главное, долговременные отношения с сильным, волевым мужчиной, чьё слово в семье — закон. А так родителей все устраивает, конечно, мама, частенько ворчала и до сих пор ворчит по поводу того, что ей надоело все на себе тащить, и как ей жаль, что в доме нет настоящего мужика, кроме неё, разумеется, но на самом деле, ей просто жизненно важно чувствовать себя необходимой и значимой. Быть нужной. Любить. Помогать. Защищать. Спасать. Сколько раз за свою жизнь, будучи уже взрослыми людьми, мы обращались к ней за помощью. Не сосчитать. А нередко и обращаться не нужно было. Мама своим материнским сердцем чуяла неладное и летела на помощь к своим бестолковым птенцам, разгребать бардак, который они (т.е., мы с братом) очередной раз устраивали из своих жизней. И можно сколько угодно рассуждать, о том, что авторитарная мать, не сумела вовремя отпустить детей. Можно дискутировать о том, как она не дала детям возможности повзрослеть. Как своим стремлением все контролировать, она мешала дочери и сыну брать ответственность за свои поступки. Можно говорить о том, что её собственная жизнь эмоционально бедна и неинтересна. Можно цитировать В. Зеланда, А. Некрасова и иже с ними…. Но её самоотверженная любовь к своим детям, её бесконечная вера в них, её служение, её способность сопереживать, её всепрощение, — по силе и искренности превосходят в десятки раз все психологические умозрения и псевдонаучные трактаты вместе взятые.

Но, тогда, на излете своих семнадцати лет, я хотела уйти, уехать, убежать, не оглядываясь. Поскорее и навсегда. Меня бесконечно раздражала моя семья. Мне было тесно, душно, я была уверена, что настоящая жизнь, она, конечно не здесь, она где-то там, далеко. Там, где нет маминого всевидящего ока, где отсутствуют насмешки отца, где не будет драчливого и надоедливого братца.

Впоследствии, я не раз приходила к выводу, что мне мешает и не даёт жить «настоящей» жизнью моё окружение. Что меня такую умную, особенную и замечательную, не понимают, всячески ущемляют и не дают раскрыть себя в полной мере. И делают это люди приземленные, не способные оценить весь блистательный потенциал моей личности. Исходя из этого, я принимала, как мне казалось, единственно верное в такой ситуации решение — уйти, уехать, убежать, бросить все к чертовой матери и начать жизнь с чистого листа. Что я и делала с завидным постоянством.

При этом, нельзя сказать, что с родителями у меня были плохие отношения. С мамой я охотно делилась тогда всем на свете, мы прекрасно ладили друг с другом. Да и в течение всей жизни наше общение с мамой остается довольно активным. Всегда приятно, когда рядом есть человек, который неравнодушен ко всему происходящему в твоей жизни, который так искренне радуется твоим успехам и так огорчается, когда у тебя что-то не получается. Но на определенном этапе взросления, эта забота и участие могут восприниматься, как грубое нарушение границ и вторжение в личное пространство. Мне казалось именно так. Маме, конечно, страшно было отпускать неразумного, не приспособленного к жизни дитятю, которое к 17 годам преуспело только в росте, да в чтении художественной литературы. Но ей так хотелось верить, что её дети самые умные, самые целеустремленные и самые талантливые, что, в конце концов, вера сменилась убеждением, что я лучше знаю, как мне следует поступать и не нужно вставлять мне палки в колеса. Что касается отца, то ему было все равно, куда я буду поступать и буду ли вообще. Если бы мать сказала, что будет гораздо лучше, вместо института поступить мне во французский иностранный легион, он бы спокойно ответил:

— Конечно, Людочка, ты совершенно права. И обязательно подвел бы какое-нибудь веское научно-популярное обоснование, украсив его подходящим случаю красочным литературным примером. Не то, чтобы отцу было совершенно плевать на своих детей, нет, просто в его шкале ценностей, мы занимали не самое почетное место. Особенно я. Длинная, нескладная, неуклюжая, — создавалось впечатление, что я состояла из локтей, коленок, веснушек и крупного с горбинкой, вечно подтекающего (хронический ринит) носа. Не думаю, что я была предметом тайной (или какой угодно другой) гордости своего родителя. В отцовской шкале ценностей, я стояла после брата, и после «БИТЛЗ», и даже после хорошей бутылочки с веселящим напитком, где-то, я думаю, между журналами «Иностранная литература» или «Новый мир» и послеобеденным сном.

И вот, хоть мама время от времени и сообщает нам, что, наверное, она сошла с ума, раз идет на поводу у глупой девчонки, — тем не менее, билеты куплены и вещи собраны. Мы отправляемся всей семьей в родной город моего отца, где живут его мама и неженатый брат. Я временно размещусь у них, конечно же, поступлю в институт. А самое главное: у меня начнется новая, замечательная, прекрасная, волшебная жизнь, — до краев наполненная великими свершениями, неземной любовью, преданной дружбой и чудесными приключениями!