Читать книгу Возвращение из Зазеркалья - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

— О господи, — вздохнула она, — всегда одно и то же!

Если хочешь, чтобы мужчина хорошо к тебе относился,

веди себя с ним как последняя дрянь; а если ты с ним

обращаешься по-человечески,

он из тебя вымотает всю душу.

У.С.Моэм «Бремя страстей человеческих».

Да, таков уже неизъяснимый закон судеб:

умный человек либо пьяница, или рожу такую

состроит, что хоть святых выноси.

Н. В. Гоголь «Ревизор»

…Я опять (в который раз!) посмотрела на часы. 19.45. Сашки до сих пор нет с его дурацкой рыбалки. Какой же он бессовестный! Уехать на великах с парочкой таких же обормотов рано утром и не явиться до сих пор! Хоть бы не напился опять… А если притащит рыбу, надо будет ею заниматься до глубокой ночи. Я посмотрела на свои ноги: ужас, как у слона. Рожать мне только через два с половиной месяца, а такое впечатление, что отекают у меня не только ноги, но и все остальное. Какая я огромная. Просто человек-гора!

Счастье, что я уже в декрете. Тяжеловато при моей нынешней комплекции было работать няней-санитаркой в ясельной группе детского сада. Каждый рабочий день расправлять и заправлять 30 кроваток, да ещё ставить и убирать 12 раскладушек. Накрывать столики на 42 ребенка, разливать и накладывать еду трижды на такое количество детей. Затем мыть эту гору посуды с применением моющих средств, таких например, как кальцинированная сода, -никогда больше, ни до, ни после работы в этом учреждении, я не встречалась с таким чудо-средством. Но по сравнению с предыдущими местами моей трудовой деятельности, здесь было неплохо. Тепло, чисто, питание опять же трехразовое, надбавка за санитарку в яслях. Детки ведь у нас были до трех лет, в количестве превышающим четыре десятка, и памперсов, заметьте, ещё не было и в помине. Но это, повторюсь, ещё ничего. А вот, что было до этого. Я пролетела с институтом, — (родители меня выписали, а к бабушке прописать не успели, документы без всякой прописки у меня почему-то не приняли). Пока ждали прописку, прием закончился. Когда, наконец, в документах был наведен порядок, выяснилось, что принять меня могут только в профтехучилища, в которых существовал вечный недобор. Чтобы «не терять год», решено было отправить меня в ПТУ, чтобы я не только не болталась без дела, но и смогла получить хорошую специальность. Мама сделала вид, что посовещалась с папой, то есть просто объявила, что хорошо бы мне поступить в швейное училище. Папа, конечно, был согласен. Трудно сказать, что именно натолкнуло маму на такое решение — более несопоставимых вещей, чем я и швейное дело трудно себе представить. Может быть, она решила, что это, наконец, избавит меня от непреодолимого отвращения, которое возникало у меня каждый раз при одном только взгляде на нитку с иголкой. А может, она действительно считала, что как это чудесно для женщины, будущей жены и матери, уметь шить. Может быть, её пленило само название моей будущей профессии «портной верхней женской одежды». Не знаю. С таким же успехом можно было запихнуть меня в сборную по баскетболу или заставить поступать в МГТУ им. Н. Э. Баумана. Я не возражала по нескольким причинам. Во-первых, мне было все равно куда поступать, после того, как выяснилось, что я не стану зоологом, как мечтала с седьмого класса. А не стану я зоологом, потому что ни за что не поступлю на биофак. А не поступлю, потому что не сдам физику или химию, которые обязательны при поступлении на этот факультет. Вот так, думала я, рушатся мечты. Не жить мне, как Джой Адамсон среди диких животных, не работать в национальных заповедниках. Не стать основателем зоопарка и фонда охраны дикой природы, как мой любимейший Джеральд Даррелл — великолепный, искрометный писатель и натуралист.

Во-вторых, я в то время, была послушным и наивным ребенком, уверенным в том, что родители знают лучше, как нужно поступить. Моё твердое решение переехать к бабушке являлось чуть ли не единственным взбрыком за семнадцать лет практически безупречного поведения.

В-третьих, большой город обрушился на меня гигантской лавиной. «Спустившись с гор», — по образному выражению моего папы, я обнаружила, что все то время, пока мы жили на своей турбазе-воинской части, где-то била ключом жизнь! Ездили трамваи, работали заводы, фабрики и кинотеатры. По реке ходили прогулочные катера. На улицах было полно молодежи, которая и притягивала и страшила меня одновременно. Так что я ходила слегка контуженная, оглушенная этими новыми для меня впечатлениями, мечтая стать частью этого городского фейерверка, а каким именно образом меня уже не очень волновало.

Разумеется, через пару месяцев моё швейное образование с треском завершилось в силу своей полной и абсолютной бесперспективности. Наша наставница — мастер кройки и шитья, сокращенно просто «мастачка», не уставала поражаться моей тупости. Например, я никак не могла освоить элементарный потайной шов, тогда как многие девочки с моей группы уже вовсю кроили пиджаки и брюки-«бананы». Закончив бесславно, так и не успевшую начаться карьеру модистки, мы с бабушкой по-тихому забрали документы к неописуемому не только моему удовольствию, но и мастера. Я её хорошо понимаю, — никакой недобор не может оправдать беспросветную и окончательную необучаемость.

Но долго отдыхать мне не позволили, дабы не свернула я от безделья и массы свободного времени «на кривую дорожку». По совету и некотором содействии бабушкиного друга и многолетнего поклонника Ивана Иосифовича, меня запихнули в ПТУ, в котором вопрос нехватки обучающегося контингента стоял ещё острее, чем в предыдущем. Это было училище при шарикоподшипниковом заводе, которое после весьма недолгого обучения выпускало специалистов различной направленности для работы на данном предприятии. Анализируя среду, в которой оказалась, я прихожу к выводу, что шансов попасть на ту самую пресловутую «кривую дорожку», которая так пугала моих родных, в этом славном учебном заведении у меня было гораздо больше, чем где бы то ни было. Думаю, нет нужды подробно описывать быт и нравы царившие там. Каждый, кто в той или иной мере имел отношение к любому второразрядному профессионально-техническому обучению, понимает, о чем идет речь. Для счастливчиков, коих эта тема не коснулась, замечу только: все те от кого стонала и мечтала поскорее избавиться вся школа, кого тянули изо всех сил родители и учителя, чтобы дотащить хотя бы до девятого класса, кого не принимали больше вообще никуда, — почти все они оказывались в таком или похожем ПТУ. Уберегло меня от неровных дорог и извилистых тропинок, то, что пребывала я там относительно недолго, а главное, что к этому времени я уже встречалась со своим будущим мужем, который был недавним выпускником такого же училища, только при радиоламповом заводе. Он как раз представлял в своём лице собирательный образ молодого поколения, которое в силу индивидуально-психологических особенностей и сложившихся обстоятельств получало свою рабочую квалификацию в ПТУ. Таким образом, через несколько месяцев, после окончания училища и присвоения мне специальности «контролер ОТК» я пошла работать на завод. Если не считать постоянного грохота, нахождения смазочного вещества, которое используют при изготовлении подшипников, на всех открытых частях тела, включая волосы и ноги, отсутствия естественного источника света и некоторых других недочетов — работа моя была не такой уж трудной. Мне привозили большой короб с подшипниками разной величины, который мне надлежало перебрать: каждый подшипник крутануть и осмотреть на предмет сколов, коррозии и прочих дефектов. Чуть зазеваешься и таких коробов на твоём рабочем месте уже несколько. После смены, как только удавалось смыть с себя въевшуюся подшипниковую смазку и избавиться от непередаваемого заводского запаха, я летела на свидание со своим любимым.

Мне кажется символичным, что я пишу эти строки 10 мая 2018 года. Ровно 30 лет назад, в этот день мы с Сашкой поженились. Встречались мы всего месяц, перед тем, как подать заявление. Мне было 18, ему 19 лет. И у нас с ним поровну, на двоих: отсутствие образования, жилья, мало-мальски стабильного дохода, мозгов и перспектив. Это сейчас я, при всей своей демократичности и широте взглядов, убеждена в том, что такой брак обречен. С самого начала. А тогда была уверенность, что главное — мы любим друг друга. Остальное — не важно. В общем, не прожив у бабушки и года, я после свадьбы переехала от неё и от дяди-алкоголика в семью своего мужа. Территориально, это было недалеко; от бабушкиного дома нас отделял только городской парк. Но фактически, я понимала, что ухожу навсегда. От омерзительных хмельных поцелуев неопрятного старого холостяка дяди; от неуютной, с высоченными потолками «сталинской» квартиры, где мой уголок был в темноте, за шкафом; от бабушкиных невнятных претензий; от полного отсутствия тепла, сочувствия и понимания. Здесь, наверное, следует остановиться и чуть подробнее, нежели ранее, рассказать о моей бабушке Нине, чтобы избежать поспешного и, возможно, неверного суждения о ней. Она вышла замуж за человека на 14 лет старше. Её супруг, мой дедушка, был человеком очень строгим, к тому же сильно нездоровым. Занимая ответственную должность в каком-то издательстве, он и к домашним относился, как к своим подчиненным. Я его не помню, он умер, когда мне было 2 года. Но по воспоминаниям моих родных, да и самой бабушки, деда трудно было обвинить в излишней сердечности и мягкости характера. В этом браке у них родилось двое сыновей. Старший из детей, мой отец, бежал из дома в возрасте 17 лет, в город Ленинград. Где вместо того, чтобы поступать в консерваторию, как было задумано его отцом (папа окончил музыкальную школу), он поступил в военное училище. Насколько мне известно, с тех пор, ни разу в жизни отец не подошел ни к одному музыкальному инструменту. Никогда, нигде и ни в каком состоянии. Что касается младшенького, моего дяди, то на него родители перестали возлагать хоть сколько-нибудь значимые надежды уже к классу пятому. Его, точно также, как и старшего брата отдали в музыкальную школу, куда он исправно ходил какое-то время, пока бабушка не встретила учительницу музыки и не спросила как успехи у её Пашеньки. Педагог искренне удивилась вопросу и сообщила, что понятия не имеет, так как Пашеньку она не видела уже три месяца. В благородном семействе разразился настоящий скандал, когда умница Пашенька с нотной папочкой и уставшим от непосильного музыкального образования видом пришел тем вечером домой. И хотя нерадивый младший сын несколько дней с трудом садился на твердую поверхность, с музыкальной школой было покончено. Его успехами в обычной школе родителям тоже было сложно гордиться. Бабушка все время ходила туда, как на работу, с заискивающей улыбкой и виноватым видом. Она выслушивала претензии учителей, поражаясь неистощимости и буйству фантазии своего младшего отпрыска во всем том, что касалось отлынивания от учебы и, как следствие, избегания за это ответственности.

Старший сын, мой отец, уехав однажды в 17 лет, приезжал в родительский дом за всю жизнь только раза два или три. По настоянию своей жены и по очень уважительным причинам. На похороны отца, например, или когда меня нужно было доставить к бабушке. И слышать не хотел о том, чтобы навестить мать и брата просто так. Очень нервничал, если бабушка приезжала к нам в гости. А такое случалось, если она все же решалась ненадолго оставить своего великовозрастного, но беспомощного в бытовом плане и ненадежного во всем остальном Пашеньку. И от мамы требовалось недюжинные усилия и выдающееся дипломатическое мастерство, чтобы отец в этот период вел себя, хотя бы немного, как почтительный сын.

Что же касается папиного брата, Павла, то он так никогда и не женился, не получил никакой специальности. Работал иногда, где придется: санитаром в психбольнице, рабочим на молокозаводе, грузчиком. На одном месте он не задерживался, его либо выгоняли за пьянство, либо он сам бросал. Жил с матерью, все время пил, требовал у неё деньги. Оставшись молодой вдовой, бабушка несколько раз могла устроить свою личную жизнь. Она несколько раз получала предложения руки и сердца. Но всегда говорила:

— Нет, нет, а как же Паша?… Так они и жили вместе много лет, бабушка ругала его, стыдила, но продолжала кормить, обстирывать и давать деньги «на сигареты». Он, напиваясь и проклиная мать, кричал о том, что она сломала ему жизнь. Наверное, имелись в виду те два случая, когда он собирался жениться, а бабушка ему не позволила. Из-за явно выраженной, как она считала, э… низкой социальной ответственности дяди Пашиных избранниц. Грустно, непередаваемо грустно…. В этой семье никто никого по-настоящему не любил. И детей своих любить не научили, потому что невозможно научить тому, чего не познал и не прочувствовал сам. И сколько проходит по жизни таких людей! С изломанными судьбами, надломленных созависимыми, токсичными отношениями. Все их существование как-будто запрограммировано и подчинено раз и навсегда навязанным кем-то стереотипам и представлениям о том, что правильно, а что нет. Людей, которые живут, как тяжелую работу делают. Озлобленные, недоласканные, недопонятые и недолюбленные…. Бабушка умерла в полном одиночестве и запустении на 84-ом году. Её несчастный сын Павел пережил мать всего на год…