Читать книгу Монетное счастье - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Мы вышли на конечной — в районе, где город обрывался пустырями и пятиэтажками-«хрущёвками». Дождь окончательно прекратился, оставив после себя хрустальную, звенящую тишину и лужи, в которых тонули отражения редких фонарей.

Она проснулась сразу, как только трамвай дёрнулся на последнем стыке рельс. Открыла глаза — сонные, незащищённые — и на секунду не поняла, где она. Потом увидела меня, и в уголках её глаз собрались лучики.

— Мы где?

— На краю света, — ответил я, помогая ей подняться. — Или в его центре. Зависит от точки зрения.

Мы побрели по пустому асфальту, не зная дороги. Наш путь определяли случайные повороты: налево, потому что там пахло сиренью из чьего-то палисадника, направо, потому что хотелось увидеть, что там, за гаражами. Я всё ещё был в одной мокрой футболке, но холод отступил перед странной, внутренней лихорадкой. Каждая клетка пела.

— Замёрзнешь, — сказала она, сняв с плеч мою куртку. — Надевай.

— Не отдам. Тебе идёт.

В итоге мы натянули её вдвоём, как одеяло, засунув руки в одни рукава. Шли, спотыкаясь, как сиамские близнецы, и ржали над собственной нелепостью. Мы были единым четырёхногим, многоруким существом, только что родившимся на этой мокрой от дождя планете.

— Смотри, — она указала под ноги. — Лёд.

Последние лужицы схватились тонким хрустальным ледком по краям. Я аккуратно наступил ботинком на край одной из них. Раздался звонкий, чистый хруст.

— Мне нравится этот звук, — прошептала она. — Звук зимы, которая сдаётся.

Мы стали крушить лёд на всех лужах по пути, устраивая тихий бессмысленный погром. Хруст, треск, брызги ледяной крошки. Это было так же важно, как и наш поцелуй час назад. Так же безответственно. Так же прекрасно.

Наконец, мы вышли к пятиэтажке, отличавшейся от других только выцветшей вывеской «Комнаты посуточно» над запертой стеклянной дверью. Рядом горел единственный жёлтый глаз окна — дежурка.

Комната оказалась на последнем, пятом этаже, в конце длинного коридора, пахнущего хлоркой, тлёным ковром и чужими жизнями. Ключ скрипел в замке, будто протестуя против нашего вторжения.

Внутри было то, что и должно было быть: опустошённая коробка мира. Две односпальные кровати, придвинутые друг к другу. Тумбочка с окурками в стеклянной пепельнице. Зеркало в пожелтевшей пластиковой раме. Коврик с вытертым оленем. И окно — огромное, от пола почти до потолка, занавешенное старой полупрозрачной тюлью.

Она первым делом подошла к окну и отдернула занавесь.

— О, боги, — выдохнула она.

Я встал рядом. Окно выходило не на улицу, а в чёрную бездну — пустырь, а за ним начинались поля, уходящие к тёмному лесу на горизонте. И над этой тьмой — небо. Не городское, засвеченное, а настоящее. Глубокое, бархатное, усыпанное звёздами до самого края земли. Млечный Путь висел над крышами гаражей, как забытый кем-то серебряный шарф.

Мы молча смотрели, прислонившись лбами к холодному стеклу. В этой комнате, пахнущей одиночеством, вдруг открылась вселенная.

— Можно тебя? — её голос прозвучал тихо, но отозвался эхом во всей этой пустоте.

Я обернулся. Она уже смотрела не в окно, а на меня. В её глазах отражались те самые звёзды.

— На что? — спросил я, хотя знал ответ.

— На всё.

Мы раздевались не спеша. Мокрая одежда падала на пол с тихим шлёпком, образуя архипелаг островов на линолеуме. Холодный воздух комнаты касался кожи мурашками. Но мы уже горели изнутри. Мы были двумя кострами, которые вот-вот должны были слиться в один пожар.

Она оказалась хрупкой, почти прозрачной в синеватом свете, падающем из окна. Рёбра проступали под кожей, ключицы были острыми, как крылья. Я боялся дотронуться — сломаю. Но она сама притянула мои руки к себе, положила свои ладони поверх них и повела.

«Вот здесь», — говорило её тело. И здесь. И вот тут особенно.

Мы не ложились. Мы медленно опускались на эти две сдвинутые кровати, которые заскрипели под нами жалобным хором. Звёзды в окне были нашими свидетелями. Они не моргали, они просто смотрели. Им, видавшим рождение галактик, была интересна наша маленькая земная геометрия: переплетение конечностей, изгиб спины, поцелуй, растянувшийся во времени, как свет далёкой звезды.

Мы выстроили ритм. Сначала неуверенный, спотыкающийся, как наш бег по лужам. Потом он нашёл себя. Стал ровным, глубоким, неотвратимым, как прибой. Всё в комнате подчинилось ему: скрип пружин, наше дыхание, даже тиканье будильника на тумбочке — всё билось в такт.

Я смотрел на её лицо, залитое лунным светом. Оно было искажено не болью, а концентрацией — предельным вниманием к тому, что происходило здесь и сейчас. Она ловила каждое ощущение, как бабочку, чтобы запомнить. И я ловил. Запоминал шелковистость кожи на внутренней стороне её бедра. Звук, который она издала, когда я коснулся языком её ключицы. Вкус её пота — солёный и сладкий одновременно.

Потом мы лежали, глядя в потолок, и дымились, как потухшие, но ещё тёплые костры. Я чувствовал, как бьётся её сердце у меня под ребром — частый, отчаянный стук маленькой птицы. Постепенно он замедлялся, успокаивался, сливался с моим.

— Как тебя зовут? — спросил я потолок.

Она повернула голову. Её волосы пахли дождём и нами.

— Мари, — сказала она. — А тебя?

— Алексей.

Мы обменялись именами, как паролями на следующем уровне. Теперь мы были не просто двумя телами в ночи. Мы были Алексей и Мари. Это было и страшно, и неизбежно.

— Алексей, — попробовала она имя на вкус. — Лёша.

— Мари, — ответил я. И этого было достаточно.

Она приподнялась на локте, и тень от её силуэта упала на стену — великанша в царстве потрескавшихся обоев.

— Знаешь, что я хочу сейчас?

— Что?

— Чаю. Горячего. И закурить.

Мы поднялись, нашли на подоконнике смятую пачку «Беломора» и две скрученные вручную сигареты. Зажигалка не срабатывала с первого раза. Наконец огонёк вспыхнул, осветив на мгновение её лицо изнутри — скулы, размытые контуры губ. Мы затянулись одновременно, и дым смешался над нашими головами в одно облако.

Чайника не было. Мы пили воду из-под крана в жестяной кружке, стоя у окна и глядя на звёзды. Вода была тёплой, с привкусом ржавых труб. Это был самый лучший чай в моей жизни.

— Я, наверное, должна сказать что-то умное, — прошептала Мари, положив голову мне на плечо. — О быстротечности мгновения. О том, как мы красивы и обречены.

— Не надо, — сказал я. — Давай просто будем тихими.

Мы и были тихими. Мы были самой тишиной вселенной, которая смотрела сама на себя через призму этой комнаты, этих двух тел, этого дыма. За окном где-то закричала сова — дико, тоскливо. И этот крик вписался в нашу тишину, стал её частью.

Потом мы снова оказались в постели. Уже не со страстью, а с нежностью, которая была страшнее любой страсти. Мы исследовали друг друга медленно, как первооткрыватели незнакомой страны. Каждый шрам (у меня — на колене, с велосипеда, у неё — тонкая ниточка на запястье). Каждую родинку. Каждый изгиб.

Я уснул, кажется, первым. Уснул с ощущением её дыхания на своей груди. Это дыхание стало моим личным метрономом, ритмом, под который отныне должен был биться мой мир.

А проснулся я от того, что она встала. Свет за окном был уже не звёздным, а свинцово-серым — предрассветным. Она стояла у окна, накинув на голые плечи мою куртку, и смотрела на просыпающийся пустырь. Силуэт её был хрупким и бесконечно одиноким.

— Мари? — хрипло позвал я.

Она обернулась. Улыбнулась. Но в этой улыбке было что-то новое — отстранённость, лёгкая печаль. Как будто она уже начала отдаляться, возвращаться в тот мир, из которого мы сбежали.

— Рассвет скоро, — сказала она просто.

И я понял, что наша ночь, наше «можно», наш побег — заканчиваются. Закончились. Оставались только мы в этой комнате, пахнущей теперь нами, дымом и секретом. И огромное холодное утро за стеклом.

Я протянул к ней руку.

Она посмотрела на неё, потом на меня. И сделала шаг вперёд.