Читать книгу Монетное счастье - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Свинцовый рассвет разбил нашу хрустальную ночь вдребезги. Он вполз в комнату серым безжалостным светом, выхватывая из темноты уродливые детали: пятно на потолке, трещину на стене, наш островок из сброшенной одежды на линолеуме — теперь это выглядело не романтичным хаосом, а беспорядком.

Мари уже не было у окна. Я услышал шум воды в смесителе за тонкой стенкой. Встал. Пол был холодным и липким. Я натянул джинсы и, пошаркав босиком, вышел в коридор. Дверь в крошечный санузел была приоткрыта. Она стояла, склонившись над раковиной, и умывалась, смывая с лица следы ночи, мои поцелуи, нашу общую историю. Спина её была напряжена, лопатки выступали, как недоразвитые крылья.

— Ты не мог бы… — она не обернулась, голос прозвучал приглушённо из-за полотенца, которым она вытирала лицо.

Я понял. Закрыл дверь. Прислонился лбом к прохладному дереву. Из-за двери доносились сдержанные звуки: шорох одежды, щелчок застёжки, её тихий прерывистый вздох. Она собирала себя по кусочкам. Возвращалась в ту Мари, которой была до меня. Мне вдруг стало дико страшно. Страшнее, чем когда-либо.

Когда дверь открылась, она была уже совсем другой. В платье, которое высохло и смялось. Волосы поправлены, на лице — нейтральное, почти отчуждённое выражение. Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на растерянность, но было тут же задавлено.

— Мне к девяти, — сказала она, как будто мы были соседями по подъезду, обсудившими погоду.

— Я… мы можем позавтракать, — выпалил я, чувствуя, как глупо и мелко это звучит на фоне того, что было.

Она покачала головой, доставая из крошечной сумочки смятую двадцатку.

— Должны же мы расплатиться за комнату. Пополам?

Эти слова упали между нами ледяной глыбой. Пополам. Как за билет в кино. Как за пиццу. Я молча вытащил из мокрого кошелька такую же смятую купюру. Наши пальцы не коснулись при передаче.

Мы молча спустились по лестнице, пахнущей теперь не тайной, а затхлостью. Дежурная, та же самая, что впустила нас ночью, дремала за стойкой. Мы положили деньги на стойку под стеклянную пресс-папье с рекламой пива. Женщина даже не открыла глаз, только кивнула.

И вот мы стоим на пустом асфальте перед пятиэтажкой. Ночь кончилась. На её месте остался обычный серый пасмурный будний день. Где-то далеко завыла газовая горелка на котельной.

— Я… на трамвай, — сказала Мари, указывая подбородком в сторону путей.

— Я провожу.

— Не надо.

Она сказала это не грубо, а мягко. Окончательно. Я видел, как её взгляд уже блуждает где-то за моей спиной, высчитывая маршрут, время, список дел на сегодня. Я был вчерашним днём. Интересным, но закрытым проектом.

— Мари…

Она посмотрела на меня прямо. И в её глазах я наконец прочёл то, чего боялся: сожаление. Не о ночи. А о том, что ночь закончилась, и теперь приходится разбирать последствия.

— Это было… — она искала слово. — Важно. Спасибо.

«Спасибо». Слово-гвоздь в крышку гроба. Я кивнул, не в силах вымолвить что-то в ответ.

Она повернулась и пошла. Не побежала, не обернулась. Просто пошла своей лёгкой упругой походкой, которая теперь казалась мне чужой. Я смотрел ей вслед, пока она не свернула за угол. Потом ещё долго стоял, слушая, как в тишине утра раздаётся скрежет приближающегося трамвая, тихий звон остановки и урчание мотоцикла.

Внезапно я понял, что совершенно один. И что мне нужно куда-то идти. Не домой — в общаге меня ждала только немытая кружка и чувство вины перед курсовой. Мне нужно было к нему. К единственному человеку, который бы понял, что значит украсть кусок вечности и не знать, что с ним делать дальше.

Добирался я до его района на двух трамваях и одном метро, пересаживаясь в полупустых вагонах, где пахло сонной сыростью. В кармане гудел телефон — одногруппники спрашивали, где я, но я выключил звук. Весь мир снаружи казался плоским, бутафорским. Настоящее осталось там, в той комнате со звёздным окном. Всё остальное было лишь фоном.

Он жил на окраине, в районе, который город как будто забыл развивать. Дворы-лабиринты между блочными девятиэтажками, заросшие бурьяном пустыри, гаражи, похожие на броненосцев. Я знал дорогу с закрытыми глазами.

Его подъезд пах, как всегда, — кошачьей мочой, жареным луком и сладковатым дымом от тлеющих в подвале тряпок. Я поднялся на пятый этаж и постучал в дверь с отслоившейся краской особым стуком: три коротких, два длинных.

Из-за двери послышалось шарканье, потом щелчок множества замков. Дверь приоткрылась на цепочке, и в щели показался глаз — карий, немного раскосый, с золотистыми искорками вокруг зрачка.

— А, — произнёс голос, низкий и немного хрипловатый. — Воскрес.

Цепочка упала, дверь распахнулась.

Он стоял на пороге, как будто только что сошёл со страниц какого-то бродячего комикса. Высокий, худой до жилистости. В рваных джинсах, закатанных по щиколотку, и чёрной футболке с потускневшим принтом какой-то панк-группы. На ногах — никакой обуви, только грязные носки. Волосы — тёмные, вьющиеся вихром, — торчали во все стороны, как после сна или долгой поездки на мотоцикле без шлема. Под левым глазом — свежий синяк, цвета перезрелой сливы.

Но главное — это было ощущение, которое он излучал. Ощущение абсолютной, звериной свободы. Он был похож на молодого волка, случайно забредшего в человеческое жильё и пока терпящего его из вежливости.

— Заходи, путник, — он отступил, пропуская меня внутрь. — Как съездил на край света?

Квартира была, как всегда, зоной стихийного бедствия и при этом — уютным логовом. Везде книги — не на полках, а стопками на полу, на стульях, на подоконнике. Гитара без одной струны прислонена к стенке. На столе — остов какого-то радиоприёмника, паяльник, банки из-под консервов с кистями и тюбиками краски. В углу — спальный мешок, развороченный, как гнездо. И запах — сложный, густой: масляная краска, старые книги, табак, ещё что-то травяное и сладковатое.

— Не на край света, — пробормотал я, снимая куртку и понимая, что она всё ещё пахнет ею. Мари. — Просто… заночевал не дома.

— Вижу, — сказал он, пристально глядя на меня. Его взгляд был таким, будто он читал не только моё лицо, но и все мысли, которые метались у меня в черепе. — И лицо у тебя соответствующее. То ли святого, то ли самоубийцы. Чай будешь?

Он не дожидался ответа, уже шаркая носками к закопчённой газовой колонке, на которой вечно стоял закопчённый же чайник. Я плюхнулся на единственный свободный стул, отодвинув стопку журналов «Вокруг света» за 80-е годы.

— Сева, — сказал я, когда он поставил передо мной жестяную кружку с мутной жидкостью, в которой плавало несколько тёмных листков. — У меня… что-то случилось.

Сева (полное имя — Всеволод, но он терпеть его не мог) сел на пол напротив, скрестив ноги по-турецки. Достал из кармана смятую пачку «Примы», протянул мне. Я взял. Он прикурил от огромной зажигалки Zippo, на крышке которой был выгравирован компас.

— Рассказывай, — выдохнул он дымом. — Я всё стерплю. Кроме нытья.

И я рассказал. Всё. Про дождь, про остановку, про её смех, про комнату, про звёзды. Про то, как её зовут. Про то, как она ушла утром, сказав «спасибо». Говорил сбивчиво, путаясь, то размахивая руками, то замолкая, глядя в пар от чая.

Сева слушал, не перебивая. Курил. Иногда его взгляд становился острым, цепким, иногда — отстранённым, будто он видел не меня, а что-то сквозь меня. Когда я закончил, он молча докурил, затушил окурок о подошву своего носка и бросил в пепельницу из консервной банки.

— И? — спросил он наконец.

— И что? — не понял я.

— И что ты хочешь? Вернуть её? Забыть? Написать стихи? Сжечь себя на костре из сожаления?

Я пожал плечами. Я не знал. Во мне бушевал вихрь, но он был бесформенным.

— Я не знаю, Сева. Просто… это было так… реально. А теперь всё снова какое-то картонное.

Сева усмехнулся — одной стороной рта. Его усмешка была похожа на ту, что я видел у Мари утром: невесёлая, знающая цену всему.

— Поздравляю, — сказал он. — Ты попал. Это оно и есть.

— Что?

— Настоящее. Оно всегда такое. Крадёшь кусок — а потом пытаешься понять, как жить с дырой на том месте, где он был пришит. — Он встал, потянулся, и все его суставы хрустнули, как сухие ветки. — Пойдём.

— Куда?

— Ты же не за тем пришёл, чтобы сидеть в моей берлоге. Ты пришёл за лекарством. А лекарство — движение. Одевайся.

Он натянул на себя потрёпанную армейскую куртку, сунул ноги в грубые ботинки на толстой подошве, не завязывая шнурков. Из рюкзака, валявшегося у двери, он вытащил два яблока, одно сунул мне.

— Ешь. Это завтрак философов.

Мы вышли на улицу. Утро окончательно вступило в свои права. По двору бегали дети, крича что-то неразборчивое. Бабушки с сумками на колёсиках шуршали пакетами. Сева шёл впереди широким размашистым шагом, и, казалось, весь этот убогий пейзаж преображался вокруг него. Он смотрел на мир не как на данность, а как на материал. Вот забор, на котором можно нарисовать что-то монументальное. Вот гараж с отвалившейся дверью — в нём можно переночевать. Вот бродячая собака — с ней можно поговорить.

Мы вышли на пустырь, где ржавел остов какого-то старого завода. Сева вскарабкался на груду битого кирпича и сел на самый верх, свесив ноги. Я устроился рядом.

— Видишь? — он махнул рукой, очерчивая горизонт с дымящимися трубами ТЭЦ, серыми многоэтажками, паутиной проводов. — Весь этот ужас. Весь этот «склеп», как ты его назвал. А теперь посмотри на небо.

Я поднял голову. Облака разошлись, открыв клочок бледной весенней голубизны.

— Оно никуда не делось, — сказал Сева тихо. — Оно всегда здесь. Просто нужно иногда задирать голову. Или уезжать так далеко, чтобы этой херни не было видно вообще.

Он повернулся ко мне, и его лицо внезапно стало серьёзным, почти суровым.

— Эта твоя Мари… она не ушла. Она дала тебе пинка под зад. Толчок. Ты стоял на месте, а она тебя столкнула с уступа. Теперь ты летишь. Вопрос — разобьёшься о землю или научишься летать.

— А как летать? — спросил я, и мой голос прозвучал жалко, по-детски.

Сева хлопнул меня по плечу так, что я чуть не слетел с кирпичей.

— Очень просто, брат. Перестать бояться падать. — Он спрыгнул вниз, поднял с земли ржавую железяку, покрутил в руках и швырнул её в сторону, где она со звоном врезалась в лист шифера. — В понедельник, в семь тридцать. Вокзал. Поедем на Кавказ.

Я замер. Это было не предложение. Это был приговор. Или спасение.

— Я не могу, у меня курсовая…

— К чёрту курсовую, — перебил он спокойно. — Её можно написать за две ночи. А это — нельзя пропустить. Там небо, в которое можно влюбиться. И горы, которые помнят динозавров. Там дует ветер, от которого в груди вырастают крылья. И ещё… — он прищурился, — я там знаю одну девочку. Она делает вино из горных трав. Оно сводит с ума. В хорошем смысле.

Он смотрел на меня, и в его глазах горел тот самый огонь — дикий, свободный, призывающий сжечь мосты. Огонь, который я вчера чувствовал в себе. Огонь, который Мари зажгла, а потом ушла, оставив его на моё попечение.

— Я… мне нужно подумать, — пробормотал я.

Сева рассмеялся — громко, искренне, так, что эхо отозвалось в ржавых железках пустыря.

— Думать! Классное слово для того, кто хочет остаться в своей норе. Ладно. Думай. — Он спрыгнул ещё на одну груду кирпичей и пошёл по ней, как по узкому мосту над пропастью, балансируя, раскинув руки. — Но знай, Лёха. Пока ты думаешь, мир не стоит на месте. Кто-то пьёт это вино. Кто-то целуется под тем небом. Кто-то… запоминает моменты, которые потом будут согревать его в самой говённой жизни. А ты будешь сидеть и думать: «А что, если бы…»

Он обернулся ко мне, стоя на самом краю, на фоне серого неба и уродливых труб.

— Я не хочу в старости сожалеть. Хочешь ты?

Я не ответил. Я смотрел на него — этого вихрастого странного полуголодного зверя — и видел в нём того человека, которым, возможно, должен был стать я. Человека без страха. Человека, который на вопрос «Можно тебя?» всегда отвечает «Да» — жизни, дороге, ветру.

— Ладно, — вздохнул Сева, спрыгнув на землю. — Идём. Покажу тебе кое-что.

Он привёл меня обратно в свой подъезд, но не в квартиру, а в подвал. Там, за грудой хлама, была дверь, которую он открыл каким-то гвоздём. Внутри, в луче света из разбитого оконного проёма, стоял мотоцикл. Не блестящий и новенький, а старый, потрёпанный, заляпанный грязью «Урал» с прицепленной коляской. На бензобаке кто-то нарисовал краской орла с распростёртыми крыльями.

— Это «Борей», — сказал Сева с нежностью, с какой говорят о живом существе. — Он довезёт нас хоть до края света. Если, конечно, не развалится по дороге.

Он пнул колесо, и мотоцикл зашатался на подставке.

— В понедельник, Лёха. Семь тридцать. Если не придёшь — поеду один. Но скучно будет.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было упрёка. Была лишь уверенность. Уверенность в том, что я приду. Что не смогу не прийти.

А когда я вышел на улицу один, на прощание крикнул мне:

— И не парься про свою Мари! Если вы друг другу — надо будет, она тебя найдёт. А если нет… то впереди ещё миллион «можно»! Ты только рот раскрой!

Я шёл домой, и слова его звенели у меня в ушах, смешиваясь со вкусом её губ и запахом звёздной комнаты. Во мне боролись два человека. Один — ответственный, испуганный, с курсовой и чувством долга. Другой — тот, который вчера целовался под дождём и хотел, чтобы трамвай вёз их вечно.

И где-то глубоко, под грудой страхов и «надо», уже шевелился ответ. Тот самый, который я дам себе в понедельник утром, стоя перед зеркалом в ванной, глядя в глаза своему отражению и задавая себе единственный важный вопрос.