Читать книгу Ты моя самая свеженькая. Кругосветка. Индия - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Они сидели на берегу. Ждали. Вода стояла. Камень под Федей был тёплый. Или просто привык, что на нём сидят.

Сколько прошло времени – никто не считал. На Ганге часы были бесполезны. Они показывали то, чего здесь не было: спешку, расписания, чувство, что нужно успеть. А здесь не нужно было успеть. Здесь нужно было быть.

Федя смотрел на воду. Вода смотрела на него. Они не моргали. Это был честный разговор.

– ЭБИ.

– Да.

– ОНА ДОЛГО БУДЕТ МОЛЧАТЬ?

– Сколько нужно.

– А ЕСЛИ ОНА ВООБЩЕ НЕ ЗАГОВОРИТ?

– Тогда ты услышишь тишину. Это тоже ответ. Просто он не продаётся.

Федя прислушался. Вода не шумела. Не плескалась. Не шептала. Но в ней было что-то. Что-то, что не было звуком. Что-то, что было глубже. Как будто сама тишина имела голос, просто говорила очень медленно. И с акцентом.

Горо сидел с ведром. Ведро светилось ровно. Внутри слон смотрел на воду. Не как турист. Как тот, кто уже был здесь. Или будет. Или просто знает, что всё правильно.

– МАМА САРА.

– Да.

– А ВОДА ЗНАЕТ, ЧТО МЫ ЗДЕСЬ?

– Знает.

– ОТКУДА?

– Она всё знает. Она же Ганг. Она видела Будду. И Шиву. И того туриста, который уронил телефон в прошлом году. И до сих пор помнит. Иногда она пускает пузыри в том месте. Для напоминания.

– А ПОЧЕМУ ОНА НЕ ГОВОРИТ?

– Говорит. Просто ты не знаешь её языка.

– А КАКОЙ У НЕЁ ЯЗЫК?

– Молчания. И терпения. И иногда – лёгкого течения, когда ей кажется, что её никто не слышит. А когда ей кажется, что её никто не видит – она пускает круги. Просто так. Для себя.

Мама Сара сидела у мангала. Мангал не шипел. Он ждал. Как и все. Даже огонь понимал: сейчас не его время.

Степан и Мэри сидели рядом. Айфоны в сумке не светились. Призраки молчали. Один из них попытался что-то сказать, но другой шикнул. Не время. Третий запомнил это для протокола. Протокол был мысленный. Но это считалось.

Костя сидел на камне. Проверял руки. Все три были на месте. Четвёртой не было, но она, кажется, смотрела откуда-то издалека. Рука из кармана высунулась, посмотрела на воду, показала большой палец и спряталась. Она уже всё поняла. И даже немного гордилась, что поняла раньше.

Папа Изя сидел на траве. Газета лежала рядом. Он её не читал. Он смотрел на воду. Газета тихо шелестела. Ей было непривычно, что её не читают. Но она терпела. Она была трёхмесячной. Она умела ждать. И даже знала, что новости, которые она принесла, уже устарели. Но это было не важно. Важно было то, что они были.

И вдруг вода дрогнула.

Не волна. Не рябь. Не течение, которое решило напомнить, что оно здесь главное. Это было что-то другое. Что-то, что заставило камни на берегу замереть, а воздух – стать тяжелее. Что-то, что почувствовали даже те, кто был далеко. В Гильдии монитор мигнул. В Атлантиде бантик на локте Сёмы завязался в узел «начинается». В сауне Форшмак замер и забыл потребовать командировку.

Вода стала подниматься.

Не как цунами. Не как прилив. Как будто кто-то очень старый, очень уставший и очень важный решил, что пора. Что хватит лежать. Что можно и встать. Что сидеть – это тоже правильно, но иногда хочется просто посмотреть на тех, кто сидит.

Из воды вышла женщина.

Она была не молодая и не старая. Она была та, кто видел всё. Империи, богов, войны, мир, туристов с селфи-палками, которые падают в воду, и тех, кто приходит, чтобы очиститься, и тех, кто приходит, чтобы просто посидеть. Она видела всех. И помнила всех. И теперь стояла на берегу, мокрая, спокойная, с глазами, которые смотрели не на них, а сквозь них. Вода стекала с её сари, но она не дрожала. Она вообще не дрожала уже тысячу лет. Зачем дрожать, если ты – Ганг.

– Вы пришли, – сказала она.

Голос был низкий. Не громкий. Но он заполнял всё пространство. Камни слушали. Вода слушала. Даже воздух перестал дышать. Потом вспомнил, что дышать – это его работа, и продолжил. Но тише.

– Пришли, – сказала Эби.

– Долго?

– Не считали.

– Это правильно. Счёт – это когда надеешься, что время кончится. А оно не кончается. Оно просто становится другим. Иногда – водой. Иногда – тишиной. Иногда – тем, что вы чувствуете, но не можете объяснить.

Она посмотрела на Федю. Долго. Как смотрят на то, что уже видели, но не против увидеть ещё раз. Потому что это приятно.

– Ты дракон.

– ДА.

– Ты не чихаешь.

– УЧУСЬ.

– Учись. Но иногда можно и чихнуть. Вода любит, когда её трогают. А не только смотрят. И не только просят. И не только ждут, что она ответит. Иногда ей просто хочется, чтобы её заметили. Не как святую. Как воду.

Федя сглотнул. Это была сложная мысль. Но он запомнил. Он вообще стал много запоминать. С тех пор как перестал чихать, память стала лучше. Или просто стало больше места.

Она посмотрела на ведро. Ведро засветилось ярче. Внутри слон выпрямился. Он знал, кто перед ним. Он тоже был старый. Он тоже много видел. Он тоже устал быть слоном иногда. Но сейчас он был просто слоном. И этого было достаточно.

– Хорошее ведро. Оно помнит. Это важно. Потому что я тоже помню. Всё. Каждого, кто приходил. Каждого, кто просил. Каждого, кто просто сидел и смотрел. Я помню. Иногда это трудно. Но я помню.

Она посмотрела на маму Сару. Долго. Как смотрят на то, что может изменить.

– Ты принесла рыбу.

– Принесла.

– Я не ем.

– Я знаю.

– Но ты всё равно принесла.

– На всякий случай. Вдруг передумаешь. Вдруг сегодня тот самый день, когда тысяча лет – это просто привычка, а не правило.

Ганг посмотрела на неё. Потом на рыбу. Потом снова на неё. И улыбнулась. Улыбка была старая. Но не уставшая. Она была та, которая помнила, что такое быть живой. И что такое быть просто водой. И что иногда это одно и то же.

– Я не ем уже тысячу лет. Но сегодня… сегодня, может быть, попробую. Если ты угостишь. Если рыба согласится. Если вода позволит.

Мама Сара кивнула. Мангал зашипел. Рыба легла на решётку. Запах поплыл над водой. Запах был такой, что даже камни зашевелились. Один камень, который планировал вязание на пенсии, решил, что может подождать. Другой, который присмотрел место под пальмой, отложил переезд. Запах был важнее.

Ганг смотрела. Не на рыбу. На то, как она жарится. На то, как шипит масло. На то, как дым поднимается вверх и растворяется в воздухе, который уже тысячу лет пахнет только ею. А теперь пахнет ещё и рыбой. И это было приятно.

– Давно я не чувствовала запаха еды, – сказала она. – Только воду. И туристов. И иногда – надежду.

– А что пахнет надежда? – спросил Степан.

– Свежестью. Или тем, что вы не знаете, что будет дальше, но всё равно идёте. Или тем, что вы сидите на берегу и ждёте, когда вода заговорит. Или тем, что вы принесли рыбу той, кто не ест тысячу лет. Это пахнет надеждой. Или просто уважением. Какая разница.

Она села на камень. Тот самый, где сидел Федя. Федя подвинулся. Камень был большой. Или просто знал, что сейчас нужно быть большим. И тёплым. И надёжным.