Читать книгу Ты моя самая свеженькая. Там, где кончается Вселенная - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

Острова стояли на Планете Пузырей уже третий день. Все привыкли. Почти.

Планета Пузырей была именно такой, какой её создал Кодзи 1.0 – бог с длинными руками, торчащим носом и хронической привычкой чихать гоблинами. Это был первый обитаемый мир во вселенной, колыбель бюрократии и место, где формы заполнялись быстрее, чем рождались смыслы. Небо здесь было цвета «вчерашнего компота» – кисловато-розового, с вкраплениями звёзд, которые то вспыхивали, то гасли, будто не могли определиться, хотят ли они существовать. А вместо облаков летали ленивые запятые, на которых, как на такси, перемещались местные чиновники.

Вдалеке виднелись кривые города Пузырей – башенки без верха, двери, ведущие в соседние двери, и бесконечные очереди, уходящие в облака. На главной площади возвышался Кафедральный Бюрократический Институт Ложкознания, где Пузыри спорили о температуре чайной ложки, женились на инструкциях и аннулировали рассветы. Ещё дальше, за клубами сырного тумана, угадывался Мир Гоблинов – Барсукония, где барсуки с носами на задницах чихали вином, а гоблины требовали то один мир, то второй, то третий, то просто еду.

А в центре всего этого безумия стоял отель «Атлантида-Палас» – два острова, соединённые мостом из синей изоленты, которые Глинка три дня назад перенесла из их родного мира сюда, на Планету Пузырей, потому что «там ели вилками». Глинка была гоблинкой. Зелёной, крикливой, с вилкой наперевес. Она сказала тогда: «Вилка превыше всего». И все поверили. Потому что вилка и правда была выше – если её поднять.

Ася проснулась не от крика чаек – чаек здесь не было, Кодзи 1.0 при чихании создавал гоблинов, а не птиц. Она проснулась от того, что в окно лобби методично постучал Барсук.

Барсук висел снаружи на высоте третьего этажа, вцепившись задними лапами в пролетающую мимо жирную точку с запятой. Нос у него был не спереди, а сзади – там, где у порядочных существ положен хвост, – и этим самым носом он уткнулся в стекло, оставляя на нём липкие розовые пятна. Барсук чихал чистым розовым вином – полусладким административным восторгом, который стекал по стеклу, мгновенно кристаллизуясь в мелкий шрифт дополнительных соглашений.

– Сёма, – позвала Ася, не оборачиваясь. Она стояла у окна в халате, с чашкой ещё горячего чая, и пыталась оттереть пятно старым номером «Вестника Апокалипсиса», который папа Изя оставил на журнальном столике. Но буквы на газете тут же впитывали вино и перестраивались в надпись: «Ваш запрос на существование принят. Срок ожидания – семьсот воплощений». – У нас за окном налоговый инспектор из Барсуконии. И он, кажется, выписывает нам штраф за неправильную парковку островов.

Сёма сидел на диване в лобби, шурша свежими бинтами. Мама Сара настояла: «Ты мумия или где? Бинты должны быть идеальными, а то Ася стесняется». Бантик на его локте – маленький, розовый, с характером – мгновенно завязался в узел «Административный коллапс». Бантик умел выражать эмоции узлами. Это было его сверхспособностью. И, пожалуй, единственной.

– Таки мы не просто переехали, Ася, – вздохнул Сёма, глядя в окно. – Мы вляпались в мир, который Кодзи создал в минуту сильной икоты. Посмотри в окно: БНД начало операцию «Тихий саботаж».

Ася посмотрела. Вдоль дороги к отелю выстроился десант Бюро Недвижимых Движений. Инспекторы в серых скафандрах из уплотнённого уныния восседали на гигантских улитках. На раковинах улиток лениво мигали синие огоньки. Но десант стоял на месте. Совсем.

– Почему они не едут? – спросил вылетевший из-за стойки регистрации дракон Федя. К его лапам синей изолентой были примотаны три тапочка с уточками. Четвёртый тапочек он потерял ещё при переезде – тот оторвался и уплыл в сторону Храма Чёрной Ложки, и с тех пор Федя периодически пытался его поймать. Безуспешно. Но не сдавался.

– Потому что, согласно параграфу 4.2 Устава БНД, любое движение должно быть официально согласовано с Отделом Пространственного Покоя, – пояснила вошедшая Эбигейл, доедая бутерброд, который неизвестно откуда взялся в её руке. У Эби всегда был запасной бутерброд на случай апокалипсиса – и ещё один на случай, что первый окажется недостаточно вкусным. – А Отдел Покоя сегодня празднует День Отсутствия Событий. Годовщину. Семьсот лет без единого происшествия. Так что они будут стоять там до следующего чиха Кодзи. Но стоять они будут крайне официально. С печатями.

– ЭБИ! – заорал Федя, делая круг над диваном. – А ТАМ, ЗА УЛИТКАМИ, Я ВИДЕЛ ЕЩЁ КОГО-ТО! С БЛАНКАМИ! ИХ МНОГО!

– Это подкрепление, – спокойно сказала Эби. – БНД всегда приходит с подкреплением. И с бланками. Бланки – их основное оружие. Тяжёлая артиллерия.

Федя чихнул от волнения. Из его носа вылетела маленькая искра, попала в люстру, и люстра загорелась синим огнём. Это было красиво. И немного страшно.

– ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ ЛЮСТРУ ЗАЖЁГ!

– Вижу, – Эби села в кресло, взяла чашку, отпила. – Ты теперь у нас электрик. Или пиротехник. Или то и другое. Будет чем заняться, когда БНД начнёт штурм.

В этот момент дверь в лобби открылась, и вошла Пустота.

Она не материализовалась из воздуха, не соткалась из звёздной пыли, не вышла из портала. Она просто вошла. Как заходят к соседям за солью. В старом халате – том самом, в котором она ходила на край вселенной, когда никто не видел. В руках – авоська с тремя помидорами. Красные. С выражением. И кружка с чаем. Пар от кружки пах лавандой и Большим Взрывом.

Пустота была матерью всего. Она родила Анару и Мару. Она была старше времени, старше пространства, старше любой формы и любой бюрократии. Она могла сжать вселенную в точку, открыть карманы реальности, создать чёрную дыру одним вздохом. Но сегодня она пришла на чай. Потому что обещала. И потому что хотела посмотреть, что эти безумцы натворили на Планете Пузырей.

– Доброе утро, внучата, – сказала Пустота, садясь в кресло-качалку. Кресло появилось под ней из чистого чувства долга – реальность знала, что если Пустота хочет сесть, лучше подставить что-нибудь мягкое. – Тётя Глаша просила передать помидоры. Сказала, если вы их не съедите, они начнут проповедовать новую религию, а нам тут только второго культа Ложки не хватало.

– Вы обещали помочь с БНД! – Глинка вылетела из кухни с вилкой наперевес. – Они хотят нас депортировать!

Пустота отпила чай. Задумалась на мгновение – достаточное, чтобы в соседней галактике сменилась власть, – и поставила кружку на несуществующий столик. Столик появился ровно на секунду, чтобы принять кружку, и тут же исчез – он не был уверен, что достоин такой чести.

– БНД… – медленно сказала Пустота. Голос её вибрировал где-то в области позвоночника, даже если у слушателя позвоночника не было. – Они любят формы. А я – содержание. Я поговорю с ними. Когда мне надоест смотреть, как они пытаются оформить протокол на запах маминого шашлыка. Это может занять вечность. У меня есть время.

Она взяла помидор из авоськи, покрутила в пальцах. Помидор согласно засветился.

– Но сначала – завтрак. Мама Сара не любит, когда еда стынет. А я не люблю, когда мама Сара нервничает. Нервная мама Сара – это страшнее, чем рассерженный Кодзи. Она начинает ждать без лука. А шашлык без лука – это уже не шашлык, а просто мясо. Одинокое. Грустное. Без смысла.

Глинка гордо подняла вилку. За окном один из пузырей, случайно увидев этот жест, поперхнулся формой 1-А («Я существую, но сомневаюсь») и упал в обморок. Улитка под ним задумчиво переставила ногу – и тут же получила выговор от офицера БНД за «несанкционированное движение без формы 4-У».

Пустота встала, поправила халат. Кресло-качалка под ней исчезло – выполнило свой долг и ушло в небытие, где, возможно, сейчас качается в компании других выполнивших свой долг предметов мебели.

– Пойдёмте, – сказала она. – Я покажу вам, как правильно сидеть за столом, когда весь мир – твои дети, а дети – твой весь мир.

Она направилась к выходу на веранду, но на полпути остановилась, обернулась и посмотрела на Барсука, который всё ещё висел за окном, пытаясь привести в порядок свои записи. Барсук под её взглядом побледнел – насколько это вообще возможно при розовом цвете лица – и торопливо начал стирать форму 13-UNHOLY. Не стёр. Только размазал. Но старался.

– И передайте своим, – добавила Пустота уже на пороге, не оборачиваясь, – что если они тронут этот отель, я лично приду к ним в гости. С помидорами. И без чая.

За воротами отеля офицеры БНД синхронно побледнели. Один из них, тот, что был с биноклем, прошептал:

– Это… это она. Мать. Командир, мы… мы не заполняли форму 1-М «Встреча с высшей сущностью». У нас нет бланка. Никто не знает, как он выглядит. Его никто никогда не заполнял.

– Молчи, – ответил командир, отворачиваясь и делая вид, что изучает карту местности, которая была у него вверх ногами. – Может, не заметит.

Пустота уже скрылась за дверью, но её голос, мягкий, как бархат и тяжёлый, как чёрная дыра, донёсся до всех:

– Я всё замечаю. Даже когда не смотрю. Особенно когда не смотрю.

Федя радостно чихнул вслед Пустоте. Люстра загорелась снова – на этот раз фиолетовым.

– ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ УМЕЮ В ФИОЛЕТОВЫЙ!

– Ты теперь умеешь в пожарную тревогу, – сказала Эби, вставая и беря свою чашку. – Пойдём. Шашлык стынет. А Пустота не любит, когда стынет. Она вообще не любит, когда что-то происходит без неё. Даже когда еда остывает.

Сёма поднялся с дивана, поправил бантик – тот завязался в узел «аппетит» – и посмотрел на Барсука. Барсук уже не писал. Он сидел на своей запятой, обхватив голову лапами, и раскачивался. Его блокнот медленно падал вниз, перелистываясь на лету, и каждая страница была чистой.

– Таки я её люблю, – сказал Сёма.

– Все её любят, – вздохнула Эби. – Потому что без неё – пусто. А с ней – пусто, но с чаем.

– И С ВИЛКОЙ! – крикнула Глинка, вылетая вслед за Пустотой.

Отель «Атлантида-Палас» уютно заскрипел. Где-то на главной башне Планеты Пузырей Великий Чайник выпустил пар с ароматом бергамота – значит, день начинался. Пузыри начали очередную смену молитв перед Чёрной Ложкой. Барсуки чихали вином в своих парламентских креслах. Гоблины требовали еду. БНД оформляло протокол на неподвижность. А на веранде уже дымил мангал, и мама Сара командовала парадом.

На веранде пахло так, что даже у Пустоты в животе начали рождаться новые, очень голодные туманности. Запах шашлыка, жареного лука и чего-то неуловимо египетского – мама Сара добавила в маринад секретную специю, которую вывозила контрабандой ещё при фараонах, спрятав в складках самой истории, – растекался по Планете Пузырей. Этот аромат обладал плотностью десертного вина; он заставлял пузырей отвлекаться от медитаций на Чистую Канцелярию и синхронно поворачивать свои прозрачные тела в сторону отеля, опасно вибрируя от любопытства.

Мама Сара стояла у мангала. Мангал был произведением инженерного безумия: Глинка соорудила его из куска упавшей звезды (Кодзи чихнул слишком сильно, и кусок раскалённой материи шмякнулся прямо во двор, едва не пришибив шезлонги) и старой решётки от канализации, которую Сергеич принёс из своих склизких подземных владений. Решётка была не просто старой, она была говорящей. Она жаловалась на ревматизм прутьев и коррозию совести каждые пять минут, но стоило на неё упасть первой капле жира от шашлыка, как она замолкала, начинала тихо мурлыкать и выдавать пророчества средней точности о ценах на помидоры.

– Абраша! Сергеич! Толя! – гаркнула Сара так, что на соседней улице пузыри массово посыпались со своих запятых, как переспелые груши. – Если вы не сядете за стол через три секунды, я заставлю вас есть сырой лук и читать инструкции к пылесосам! Сначала лук, потом инструкции. Лук хотя бы полезный для печени, а инструкции выжигают мозг быстрее, чем прямой взгляд Медузы Горгоны!

Воздух над верандой «лаганул» – в Одессе так называли момент, когда реальность спотыкается о собственную невероятность.

На запах плоти, лука и запретных специй явилась Троица.

Абрам Моисеевич (Посейдон) шёл первым, чеканя шаг. Тельняшка на нём сегодня была в мелкий розовый горошек – переменчивая реальность Кодзи всё ещё не могла определиться с дресс-кодом бога морей в мире, где самая глубокая лужа была заполнена розовым вином. Сегодня Кодзи явно был в игривом настроении. Абрам нёс свой Трезубец на плече, как бамбуковую удочку, а к зубцам был привязан пакет с бубликами – универсальная валюта, которую признавали даже самые черствые инспекторы БНД.

– Сара, радость моя, – прогудел Абрам, с грохотом втыкая Трезубец в дощатый пол. Пол вздрогнул, застонал, но, признав авторитет, промолчал. – В этом мире вода такая сухая, что у меня даже мысли шелушатся и осыпаются перхотью. Дай мне мяса. Много мяса. И чтобы с кровью! Кровь напоминает мне о Красном море. Я там когда-то провёл отпуск… кажется, пару эпох назад. Было шумно, людно, но сервис – моё почтение.

Сергеич пристроился слева, суетливо поправляя профессорскую шапочку. Под влиянием атмосферного давления Планеты Пузырей шапочка окончательно приняла форму фарфорового чайника. Из её носика периодически вырывался свистящий пар, пахнущий болотной тиной и античной мудростью. Его щупальца под мантией нервно подрагивали – это был не страх, а высокочастотный резонанс предвкушения. Сергеич, привыкший к диете из забродивших водорослей и самогона на ржавых трубах, воспринимал шашлык как акт высшей теургии.

– Коллеги, – проскрипел Сергеич, усаживаясь и проверяя, не забился ли носик шапочки-чайника. – Я провёл расчёты на свободных щупальцах. Вероятность того, что мы выживем здесь без регистрации, – 0,03 процента. Но вероятность того, что инспекция БНД переживёт дегустацию шашлыка Сары, – величина отрицательная. Это означает, что они не просто погибнут, а схлопнутся в состояние «никогда не существовавших». Звучит крайне обнадёживающе для нашей налоговой истории.

Белочка на его плече яростно кромсала зубами какой-то серый предмет. Оказалось, это была свернутая в трубочку жалоба от БНД – Белочка перехватила курьера-пузыря ещё на подлёте. Жалоба хрустела под резцами, пищала канцелярским голосом и пыталась взывать к закону, но Белочка была глуха к бюрократии.

– Цок! – веско сказала она. Это было краткое содержание тома «Война и мир», переведённое на язык грызунов-карателей: «Ещё одна бумажка – и я лично перегрызу кабель реальности в вашем офисе».

Дядя Толя материализовался последним, буквально вывалившись из портального шкафа, стоявшего в углу. Шкаф был его личным лифтом между измерениями, оставшимся со времён майянского божества. Сегодня дядя Толя был в огромном сомбреро, которое он, видимо, отобрал у какого-то зазевавшегося мексиканского демиурга.

– Опоздал, – буркнул Толя, отряхивая пыль иных миров. – Кактус поливал. Кира просила. А кактус, знаете ли, существо ранимое. Мы с ним три часа обсуждали теорию струн. Он настаивает, что струны – это просто плохо замаскированные колючки. С кактусом спорить бесполезно: у них логика острая, колючая и не терпит возражений.

– Садись уже, философ мезозойский, – отозвалась Клавдия Ивановна. Она уже сидела в центре стола, нежно поглаживая Бульбулятор-3000. Аппарат для отделения души от бренной плоти тихо вибрировал, находясь в режиме ожидания. Клавдия Ивановна всегда держала его под рукой – мало ли, вдруг кто-то из гостей решит выйти в астрал без предупреждения.

– Помидоры будешь? Тётя Глаша прислала через Пустоту. Сказала: «Ешьте быстро, пока они не начали читать лекции по философии». Нам тут только помидоров-лекторов не хватало, у нас и так Глинка – ходячий филиал миссионерства имени Вилки.

– А они точно не проповедники? – дядя Толя подозрительно покосился на красный бок. – В прошлый раз такой помидор чуть не обратил мой кактус в индуизм.

– Ешь, не бойся. Индуизм твоему кактусу не помешает – у него и так много рук. Ну, колючек.

Глинка, услышав про себя, гордо вскинула свою Вилку. Столовый прибор сверкнул в лучах зелёного солнца (Кодзи перепутал светофильтры при создании системы) так ярко, что пролетавший мимо пузырь-патрульный ослеп, потерял управление и врезался в запятую. Пузырь тут же начал лихорадочно заполнять форму 7-Ж «Ослепление при исполнении», но Глинке было плевать.

– Пусть пишет! – отрезала гоблинка. – Моя вилка – это символ суверенитета. Ложка – инструмент для рабов и любителей каши. А вилка – это когда ты сам решаешь, что колоть, а что подцеплять. Запомните это, пока я добрая!

– Вилка – это просто способ доставки калорий, – философски заметила Эби, методично размазывая масло по хлебу. – Как и трезубец Абрама. Главное – не «чем», а «зачем».

– С шашлыком едят! – вдруг подал голос мангал. Он выбросил сноп искр и зашипел: – С шашлыком и хорошей компанией! Философия – это соус, а мясо – это база. Сначала набейте желудки, а потом хоть в нирвану выходите, я подожду.

Мангал был прав. Его логика была безупречна, как прожарка «medium rare».

Пустота сидела во главе стола. Её присутствие ощущалось как лёгкое падение в бездну, задрапированное в уютный домашний халат. Кресло под ней появилось само, соткавшись из вежливости и старых атомов водорода.

– Я не употребляю плотную материю, – ровно произнесла Пустота, когда Сара занесла над её тарелкой шампур. – Последний раз, когда я попробовала что-то столь… осязаемое, у меня случился гормональный сбой, и я родила Анару. Двести тысяч лет я учила её, что взрывать звёзды в спальне – это хулиганство. Но разве молодёжь слушает?

– Ой, бросьте эти космические страдания! – Сара бесцеремонно положила кусок мяса прямо перед Пра-Матерью. – Это не просто мясо. Это барашек-буддист. Он верил в колесо сансары и реинкарнацию. Так что технически он просто совершил переход в новое состояние. Кодзи чихнул, когда я его резала, – я истолковала это как благословение небес.

Пустота посмотрела на шашлык. Шашлык, казалось, посмотрел на неё с глубоким уважением. Между вечным «ничто» и жареным «нечто» проскочила искра.

– Ладно, – выдохнула Пустота. – Один кусочек. В память о барашке-философе. Философия – это единственное, что оправдывает существование белков.

Она прикоснулась к шампуру. Мясо не было съедено – оно просто аннигилировалось в её сущность, мгновенно перейдя из физической формы в чистое наслаждение.

– Вкусно, – признала Пустота. – Сара, ты нарушаешь законы сохранения энергии. Ты колдунья.

– Я мама, – отрезала Сара. – Это уровень, до которого магия ещё не доросла.

В этот момент Глинка, не выдержав конкуренции, ткнула вилкой в Трезубец Абрама Моисеевича. Раздался чистый, камертонный звон, от которого у пузырей на площади полопались монокли.

– ТЫ! – взвизгнула Глинка. – ПОЧЕМУ У ТВОЕЙ ПАЛКИ ТРИ ЗУБЦА? ЭТО ПЛАГИАТ! ТЫ ЧТО, В ТРИ РАЗА ГОЛОДНЕЕ МЕНЯ?!

– Малышка, это вопрос масштаба, – гулко рассмеялся Абрам, не отрываясь от бублика. – Один зуб – для усмирения бездны. Второй – для навигации в тумане. Третий – чтобы чесать пузо Кракену, когда он капризничает. Попробуй почесать Кракена своей вилкой – он решит, что это комар, и захлопнет океан от обиды.

– ЛОЖЬ! ЭТО ИЗЛИШЕСТВО! – Глинка вскочила на стол, размахивая своим оружием. – Я объявляю твой трезубец вне закона! Признай превосходство Одной Вилки, или я нажалуюсь Кодзи, и он превратит твою тельняшку в смирительную рубашку с рюшами!

Абрам аккуратно, двумя пальцами, снял гоблинку со стола и поставил на пол.

– Маленькая ты ещё, Глинка. Энергии много, а заземления нет. Сила не в зубцах, а в том, кто сидит с тобой за одним столом. Ешь свой шашлык, пока он не остыл до температуры окружающего вакуума.

Глинка открыла рот, чтобы выдать тираду, но Сара ловко вставила ей туда кусок сочного мяса. Глинка замерла. Её мозг, разрывавшийся между революцией и аппетитом, выбрал второе.

Абрам хмыкнул, подцепил трезубцем бублик и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Вне закона, говоришь? А кто тут закон, простите? Кодзи? Пустота? Или та, у кого во рту шашлык? Вот то-то.

Он откусил полбублика и удовлетворённо замолчал.

Впервые за три дня в отеле наступила тишина, прерываемая только шипением жира и чавканьем Феди, который пытался съесть бутерброд вместе с уточкой.

– А где Костя? – Ася тревожно огляделась.

Эби вздохнула так тяжко, будто на её плечи легла вся тяжесть Планеты Пузырей.

– Костя в погоне, – ответила Эби. – Его правая нога вчера прослышала, что в Бюро Свободных Конечностей идёт набор на руководящие должности. И она, представьте себе, решила, что «голова – это балласт», и ушла делать карьеру. Теперь Костя скачет по островам на левой, пытаясь убедить правую, что без него её не возьмут даже младшим курьером, потому что у неё нет паспорта.

– А голова? Голова-то при нём? – уточнил Сёма, поправляя розовый бантик.

– Голова при нём. Но она занята тем, что выкрикивает проклятия вслед убегающей пятке. На Планете Пузырей даже части тела заражаются бюрократическим зудом. Скоро его левое ухо подаст на развод, вот увидите.

За окном веранды офицеры БНД на своих улитках выглядели жалко. Одна улитка попыталась было двинуться к шашлычному дыму, но инспектор так яростно затряс бланком строгой отчётности, что животное впало в глубокую депрессию и спряталось в раковину.

Пустота достала последний помидор из авоськи. Он сиял в её руке, как маленькое, уютное сердце мироздания.

– Тётя Глаша передавала, – голос Пустоты стал мягче, в нём зазвучали нотки домашнего варенья. – Сказала: «Если эти оболтусы не позвонят мне до субботы, я приеду сама. И тогда БНД покажется им детским садом». Вы же знаете Глашу. Её авоська – это не просто сетка. Это портативная тюрьма для реальности. Если она решит навести порядок – Кодзи сам заполнит все формы и уйдёт в монастырь.

Офицеры БНД за забором синхронно сглотнули. Один из них, самый пугливый, достал рацию:

– Командир, объект защищён сверхъестественными родственными связями. У них тут Мать Всего, Говорящий Мангал и угроза прибытия некой Глаши с авоськой. Мы… мы технически не оснащены для подавления семейных ужинов такого уровня. У нас нет формы 2-Р «Родня как непреодолимая сила».

– Сворачиваемся, – хрипнул голос из рации. – Уходим официально. Напишите в рапорте: «Противник применил тактическое гостеприимство и помидоры массового поражения».

Улитки медленно развернулись. БНД отступало, гремя пустыми папками.

Федя чихнул от восторга, и люстра над столом взорвалась полноценной, сочной радугой, которая начала медленно капать в чай Сёме.

– ЭБИ! Я ТЕПЕРЬ ДИЗАЙНЕР ПРОСТРАНСТВА!

– Ты теперь ходячий праздник, Федя, – улыбнулась Эби. – Ешь. Пока Кодзи не передумал и не превратил нас всех в сельдерей.

Ася подняла кружку:

– За нас!

– За Пустоту! – крикнула Анара, спрыгивая с крыши прямо к столу.

– За тишину после еды, – добавила Мара, незаметно выходя из тени.

Пустота посмотрела на своих дочерей, на этот безумный сброд за столом.

Впервые за вечность ей не было скучно.

Она допила чай, поправила халат и исчезла. Не ушла. Не растворилась. Просто стала везде. Как и положено Пустоте. Которая всегда рядом. Даже когда кажется, что её нет.

Отель «Атлантида-Палас» довольно заскрипел всеми балками. Где-то в вышине Великий Чайник Планеты Пузырей выпустил облако пара с ароматом лаванды. Пузыри внизу начали новую молитву – за тех, кто умеет готовить без инструкций.

Жизнь продолжалась. Ошибочная, нелепая, пахнущая луком и вечностью, но чертовски вкусная жизнь.

Пока на веранде шло ритуальное поедание шашлыка и выяснение отношений с БНД, в кухне отеля происходило не менее значимое событие. Там, среди кастрюль, сковородок и запаха жареного лука, который, казалось, прописался здесь на постоянное жительство ещё при открытии отеля и даже успел завести небольшую ипотеку на вытяжку, собрался теневой кабинет.

Форшмак восседал в своей банке на разделочном столе. Банка была не простой, а с усиленным дном, системой вентиляции и специальным держателем для ритуальной вилки снаружи – чтобы Форшмак мог тыкать в оппонентов, не рискуя разбить стекло. Горо соорудил её из старого аквариума и драконьей слюны, потому что обычное стекло не выдерживало политических амбиций закуски и периодически шло трещинами от его ядовитых замечаний. Сельдерей стоял рядом, как верный адъютант, и молчал. Его молчание было тяжелее, чем иные речи, и несло в себе глубокий смысл невымытого овоща, познавшего дзен.

– Господа, – начал Форшмак, обращаясь к пустой кухне. В кухне, кроме него и Сельдерея, никого не было, но это не имело значения. Форшмак привык выступать перед пустотой. Пустота, кстати, тоже иногда слушала. Она признавалась, что это интереснее, чем бесконечные сериалы о рождении галактик. – Мы стоим на пороге исторических перемен. Планета Пузырей сотрясается от кризиса. БНД дезориентировано запахом маринада. Барсуки пьяны розовым выхлопом собственных носов. Гоблины голодны. Пузыри молятся на ложку, а ложка – это символ угнетения и кулинарного застоя!

Сельдерей качнулся. Это могло означать что угодно – от безоговорочного согласия до лёгкого сквозняка из приоткрытого окна реальности.

– Я изучил местное законодательство, – продолжал Форшмак, воинственно тыкая своей маленькой вилкой – она висела на магните снаружи банки, всегда под рукой, всегда наготове – в сторону стопки форм, которые Горо притащил из вестибюля под видом макулатуры. – Согласно параграфу 7, пункту 3, приложению 4 к Уставу Планеты Пузырей, любой объект, обладающий даром речи и способностью к рефлексии, имеет право на политическое убежище и место в парламенте. Я говорю. Я рефлексирую о бренности майонеза. Следовательно, я имею право.

Он сделал театральную паузу, чтобы дать единственному слушателю осознать глубину его мысли. Сельдерей молчал, сохраняя дипломатическую неприкосновенность. Где-то на веранде Глинка в очередной раз заорала про превосходство вилки над здравым смыслом. Форшмак поморщился.

– Глинка, конечно, хороший полевой боец, – сказал он, понижая голос до заговорщического шепота. – Но ей катастрофически не хватает дипломатичности. Она хочет проткнуть всё, что движется. А я хочу проткнуть только то, что не движется и мешает нам строить светлое будущее. Это называется избирательный подход и политическая прозорливость. Этому меня научил Сельдерей. Вернее, он промолчал в нужный момент так выразительно, что я понял всё правильно.

Сельдерей снова качнулся. На этот раз определённо утвердительно, с достоинством старого лорда, которому не нужны слова, чтобы выразить своё августейшее мнение.

– Я намерен баллотироваться в парламент Барсуконии, – объявил Форшмак, и его банка гордо лязгнула о стол. – Барсуки, конечно, те ещё козлы. Простите, козлы не обидятся? Ладно, неважно. Барсуки – политические оппортунисты с носами на затылке. Но у них есть вино. А где вино, там и до межмирового согласия рукой подать. Я предложу им программу: «Сыр, вино и шашлык – каждому по потребностям, от каждого по способности чихать по уставу».

В кухню заглянул Горо. Дракон был огромным, но пытался вести себя тихо, почти на цыпочках, потому что Форшмак в прошлый раз устроил грандиозный скандал, когда Горо чихнул и чуть не отправил банку в самостоятельное путешествие по Планете Пузырей.

– Там это… – начал Горо, ковыряя когтем косяк. – Тётя Глаша звонила. По помидору. Прямо в мякоть. Сказала, что если вы не перестанете строить политические козни и плести интриги из укропа, она приедет и наведёт порядок своей авоськой. Она сказала: «Политика – это грязное дело, а авоська у меня чистая, я её вчера с мылом стирала. Я знаю, чем выбивать пыль из амбициозных закусок».

Форшмак побледнел. Насколько вообще может побледнеть закуска, чья главная задача – быть вкусной, а не политически активной.

– Передайте тёте Глаше, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал от страха перед легендарной авоськой, – что я всего лишь реализую своё законное право на самовыражение. И вообще, я не политик. Я – голос народа. Народа закусок, солений и маринадов. Нас угнетают. Нас едят без спросу. А кто защитит нас? Сельдерей? Он молчит, он выше этого. Значит – только я. Один. В банке. Но я не сдаюсь.

Сельдерей молчал. Но в его молчании теперь чувствовалась тяжелая, как чугунная сковородка, поддержка. Иногда самое сильное, что можно сказать – это ничего не сказать, и Сельдерей овладел этим искусством в совершенстве.

– Ладно, – вздохнул Форшмак, когда Горо, пятясь, исчез в дверях. – Пойдём, друг. Нас ждёт парламент. Или, если не ждёт, мы его подождём в засаде. У нас есть время. Мы закуски. Нас можно хранить в холодильнике истории вечно.

Он спрыгнул со стола. Банка, оснащённая маленькими ножками, которые Горо прикрутил на всякий случай в минуту инженерного экстаза, ловко приземлилась на пол. Форшмак решительно покатился к выходу. Сельдерей застыл на месте, как безмолвный призрак перемен – он не двигался, но его присутствие говорило громче любых предвыборных речей.

На пороге Форшмак столкнулся с мужиком с удочкой. Тот сидел на корточках, закинув леску прямо в дверной проём, ведущий в коридор, и замер, как статуя терпения.

– Клюёт? – осведомился Форшмак, притормозив свою банку.

– Сорок два года, – ответил мужик, не поворачивая головы. – Жду. Клюнет – узнаешь по треску реальности.

Форшмак хотел сказать что-то едкое про неэффективное использование рабочего времени, но передумал. Он уважал чужое терпение. И чужие мании. Особенно если они не мешают ему строить политическую карьеру.

Он покатился дальше – к звёздам, к власти, к новой жизни в рассоле политики. А Сельдерей остался стоять на месте. Он не двигался. Он никогда не двигался. Но почему-то всем казалось, что он следует за Форшмаком. Такая уж у него была харизма. Харизма молчания.

В кухне снова стало тихо. Только вытяжка тихо вздыхала о несбывшемся, да запах лука продолжал платить свою ипотеку, надеясь, что когда-нибудь ставки упадут.

В сауне, которую занесло на Планету Пузырей вместе с её обитателями, было жарко. Не в смысле температуры – хотя и термометр на стене давно расплавился, превратившись в застывшую лужицу ртутного недоумения, – а в смысле страстей.

Там, на верхней полке, где пар был таким густым, что его можно было нарезать ломтями и подавать к чаю вместо пастилы, собрались те, кто предпочитал политическим дрязгам Форшмака и маминому шашлыку более камерные, влажные радости жизни.

Батюшка сидел в самом центре – монументальный, как скала, обложенный вениками со всех сторон. Веники были на любой вкус: классические берёзовые, суровые дубовые. Один даже эвкалиптовый – его притащил Сергеич из своих подземных зарослей. Сергеич клялся, что этот веник не только радикулит лечит, но и налоговых инспекторов отпугивает. В радиусе трёх световых лет.

Батюшка периодически кропил присутствующих святой водой. Вода хранилась в помятой пластиковой бутылке с этикеткой «Святой источник, освящено на три года». Срок годности благодати давно истёк, но Батюшка резонно полагал: святость – как выдержанный коньяк, с годами только крепче становится и по грехам бьёт прицельнее.

– Ну что, братия, – пробасил Батюшка, обводя затуманенным взглядом собрание. – Догулялись. Теперь наше пристанище – Планета Пузырей. Вокруг сплошные формы, бюрократы с носами на затылках и эти прозрачные создания, что возносят молитвы черпаку. Вопрос ребром: каков наш план по спасению душ в условиях, когда здравый смысл почитают за ересь?

Пятеро алкашей, уютно устроившихся на нижней полке, синхронно кивнули. Кивок получился нетрезвым, но на редкость осмысленным. Один из них – тот, что с массивной иконой на груди, – поднял руку. Икона висела перевёрнутой, но алкаш уверял, что так даже лучше: прямая связь с альтернативной небесной канцелярией.

– Батюшка, дозвольте рацпредложение?

– Вещай, сын мой, не томи.

– А что, если затеять крестовый поход? Опыт-то имеется. Вон, в Китае были – терракотовых воинов крестили. Теперь они официально православные. Стоят себе в гробницах, по воскресеньям хором псалмы шепчут. Нам бы здесь какую-нибудь святыню организовать.

– Поход – дело благородное, – задумчиво протянул Батюшка, нежно оглаживая дубовый веник. – Но где здесь линия фронта? Против пузырей идти? Так они же прозрачные. Сквозь них даже лик святой не разглядеть – одна сплошная рябь.

– А может, на БНД навалиться? – вставил второй алкаш, местный философ. Он сидел, подперев подбородок ладонью, с видом человека, который только что разгадал тайну бытия, но тут же забыл её из-за резкого перепада температуры. – Бюрократия – это же грех в чистом виде. Формы много, а души – как в пустом стакане. Ни капли.

– Душа, мил человек, есть во всём, – наставительно возразил Батюшка. – Мне сказывали, что даже в форме 1-А «Я существую» теплится мятежная искра. Она, говорят, каждую полночь пытается переродиться в форму 1-Б «Я существую, но в глубоких сомнениях».

Лиза, суккуб с вечно скучающим взглядом, растянулась на верхней полке. Она лениво обмахивалась хвостом. Кончик хвоста периодически подмигивал присутствующим – жил своей, отдельной от хозяйки жизнью.

– Скучища смертная, – зевнула Лиза. – В нормальных мирах я бы уже соблазнила полсотни праведников. Разбила дюжину сердец. Эффектно растворилась бы в тумане. А тут что? Пузыри? У них нервных окончаний нет, я проверяла. Тыкаешь хвостом, а они в ответ квитанцию выдают: «Зафиксирован несанкционированный контакт, заполните форму 7-С». Никакого азарта.

– Терпи, дочка, – смиренно отозвался Батюшка. – Наступит и на нашей улице праздник абсурда. Начнём поход – там и архангелы подтянутся. Люцифер вон из канализации вылезет, говорят, он там от сырных реформ Форшмака прячется. Будет тебе фронт работ.

Кира, фея природы, забилась в самый угол. Она сосредоточенно поливала кактус. Кактус принадлежал дяде Толе, но Кира окружила его такой заботой, что тот начал подозрительно напоминать пальму. Растение периодически глубоко вздыхало и демонстративно выпускало новые колючки.

– Главное, чтобы природа не плакала, – заметила Кира. – Пустота – это тяжкое испытание для всякой зелени. Но мой подопечный – кремень. Он заявил, что готов к любым переменам. Хоть к реинкарнации в баобаб. Я его еле отговорила – места в сауне и так в обрез.

– Кактус… заявил? – переспросил третий алкаш, который только что очнулся от тяжёлого банного сна на средней полке.

– Он постоянно что-то заявляет. Вы просто слишком заняты своим похмельем, чтобы слышать голос разума в колючках.

Роза, фея любви, сидела поодаль. Она меланхолично плела венок из берёзовых прутьев. Венок выходил на редкость печальным – может, потому что в этом мире любовь была не востребована. Никто не влюблялся: ни пузыри в свои запятые, ни барсуки в свои протоколы. Даже Глинка со своей вилкой выглядела слишком занятой борьбой, чтобы отвлекаться на амурные дела.

– У меня энергия на исходе, – пожаловалась Роза. – Я вяну без практики. Превращаюсь в гербарий несбывшихся надежд.

– Возьми паузу, Розочка, – мягко посоветовал Батюшка. – Любовь – это не конвейер. Это призвание. Иногда тишина полезнее, чем буря чувств. Подожди, пока реальность проголодается по нежности.

– А если она вообще не ест нежность?

– Значит, подадим её как десерт после шашлыка. От судьбы не уйдёшь, особенно когда она в веночке.

Школьник в углу яростно тыкал в экран смартфона. Гаджет упорно твердил о полном отсутствии сети, но парень верил в великий космический роутер. Верил, что где-то в недрах Пустоты обязательно есть вышка, раздающая бесплатный вай-фай.

– Сорок восемь часов в офлайне, – глухо произнёс Школьник. – Я начинаю забывать вкус лайков. Мне кажется, они были со вкусом клубники. Или розовые, как те чихающие барсуки за окном.

– Ты в экран-то не пялься, – буркнул Батюшка. – В душу свою загляни. Там безлимитный трафик, если уметь подключаться. Сеть духовная – она посильнее любого оптоволокна будет.

– Духовная сеть – это прошлый век, – вздохнул парень. – Пинг высокий. Картинки не грузятся. Одни текстовые сообщения приходят. И все – в виде совести.

Арсен, облачённый в неизменный спортивный костюм, сидел особняком на нижней скамье. Он сверлил взглядом пустое пространство. В руках сжимал сморщенный пакет из-под чипсов – как знамя утраченного рая.

– Чипсы конфисковали, – констатировал он. – Молоко вылакали. А я сижу и жду.

– Чего именно ждёшь, сын мой? – полюбопытствовал Батюшка.

– Справедливости. Или хотя бы подаяния в виде пачки «со сметаной и луком».

– Справедливость – баба с характером, – философски заметил Батюшка. – А чипсы… чипсы можно у Сары выпросить. Она из обычной картошки да святой веры такие деликатесы творит – пальцы по локоть откусить можно.

Арсен одарил Батюшку тяжёлым, немигающим взглядом.

– Я в чудеса не инвестирую. Я верю в хрустящую картошку и цельное молоко. Всё остальное – маркетинговый ход Кодзи.

Батюшка тяжко вздохнул. Поднялся во весь рост. Взял самый увесистый веник и хлестнул себя по пояснице. Крякнул. Удовлетворённо крякнул.

– Ох, непросто нам дастся эта планета, – сказал он. – Но кто бы там ни верховодил – Господь, Пустота или этот багованный Кодзи, – своих они не бросят. Потому что мы – сауна. А сауна – это не пристройка. Это состояние духа. Это когда реальность тебя жарит, а ты крепчаешь. В конце концов, всегда наступает облегчение.

– А если не наступит? – подал голос философ.

– Значит, пару мало поддал. Подбрось ещё на камни.

Мужик с удочкой, примостившийся в углу, вдруг напрягся. Его леска, уходившая прямо в древесину стены и исчезавшая в метафизическом «никуда», резко натянулась.

– Тихо! – сказал он.

Все замерли. Слышно было только, как капает пот на раскалённые камни.

– Клюёт? – шепотом спросил алкаш с иконой.

Мужик подался вперёд, вслушиваясь в вибрации лески. Кончик удилища мелко дрожал.

– Непонятно, – прошептал он. – Может, и клюёт. А может, это Кодзи икнул в другом измерении. Или БНД пытается прикрепить штрафную квитанцию к моему крючку.

Он замер ещё на минуту, превратившись в соляной столп ожидания. Затем плечи его опали, он тяжело вздохнул и ослабил натяжение.

– Ложная тревога. Показалось.

– Сорок два года… – сочувственно протянул Батюшка.

– Именно сорок два, – подтвердил мужик с удочкой. – Но я не уйду. Клёв – это высшая форма веры. Это когда ждёшь рыбу там, где даже воды не предусмотрено.

– Истинно так, – сказал Батюшка.

Он перекрестился. Пластиковая бутылка со святой водой одобрительно булькнула.

– И С МОЕЙ ВИЛКОЙ! – донёсся с улицы победный вопль Глинки.

– И с вилкой, – вздохнул Батюшка. – Куда ж мы без этой штуковины. Главное – чтобы с Божьей помощью и без членовредительства. А уж если припечёт – то с молитвой на устах и веником наперевес.

Алкаши синхронно кивнули. В сауне стало ощутимо жарче. И дело было вовсе не в печке. А в решимости. Густой, как дёготь. И горячей, как угли.

Пока на веранде ели шашлык, в кухне строили политические козни, а в сауне парились и философствовали, в коридоре отеля разворачивалась драма. Не та драма, которую показывают в театрах, а та житейская катастрофа, которая случается, когда у тебя отваливается нога и она внезапно решает построить карьеру.

Костя скакал по коридору на левой ноге. Правая нога, которую он три дня назад потерял в супермаркете у стойки с сыром, по слухам, сделала блестящий рывок в Бюро Свободных Конечностей. Теперь она занимала должность младшего специалиста по координации передвижений и отказывалась возвращаться, мотивируя это тем, что «голова – это балласт, а тело – просто средство передвижения».

– Ну вернись, – канючил Костя, прыгая к выходу. – Я без тебя как без ноги. Буквально. У меня один ботинок, и тот левый. А правый пылится в шкафу, плачет шнурками, вспоминает тебя.

– Нет, – донеслось из-за угла. Голос у ноги был тонкий, капризный, с бюрократическими нотками. – У меня здесь перспективы. Мне обещали повышение. Я буду начальником отдела. Левой ногой, конечно. Правая всегда была амбициознее.

– Какая разница – левая или правая? – простонал Костя. – Вы обе мои.

– Вот именно, – обиженно сказала нога. – Твои. А я хочу быть своей. У меня есть имя. Меня зовут… я ещё не придумала, но звучать будет гордо. Стефания. Или Гертруда. Что-то солидное, начальственное.

Костя остановился. Прислонился к стене. Голова его устало свесилась на грудь.

– Эби, – позвал он. – У меня нога бунтует.

Эби появилась в конце коридора с чашкой чая. Она посмотрела на мужа, на его одинокий ботинок, на пустой рукав (рука открыла детективное агентство с вилкой Глинки) и вздохнула так глубоко, что в соседнем номере задребезжали стаканы.

– Опять? – спросила она.

– Опять, – сказал Костя. – Теперь она хочет быть Стефанией и работать в Бюро Свободных Конечностей.

– У них что, вакансии для нижних конечностей?

– Говорят, да. Требования: наличие суставов, умение шагать в ногу со временем и отсутствие мозолей. У меня, кстати, мозолей нет. Я аккуратный.

Эби подошла ближе, присела на корточки и заглянула за угол. Там, пританцовывая на мыске, стояла правая нога Кости. Она была обута в тапочек с уточкой (Федя одолжил) и выглядела на удивление самодостаточной.

– Слушай, нога, – сказала Эби. – А кто будет платить за твои суставы? За обслуживание? Костя, между прочим, тебя кормит, поит, мажет кремом перед сном.

– Он меня не ценит, – капризно сказала нога. – Он на меня наступает каждый день. Буквально.

– Так ты для того и нужна, чтобы на тебя наступали. Это твоя работа.

– А я хочу другую работу. Я хочу, чтобы на меня смотрели, а не наступали.

Эби выпрямилась, посмотрела на Костю. Тот смотрел на неё с надеждой, как щенок, который потерял поводок.

– Неси клей, – сказала Эби. – И запасной глаз. Я попробую договориться.

– Клей у Михалыча, – сказал Костя. – А глаз в тумбочке. В правой. Нет, в левой. Я запутался.

Эби вздохнула и пошла искать клей. Нога, почуяв угрозу, нервно дёрнулась и попыталась убежать, но споткнулась о собственный мысок и упала.

– Это насилие, – сказала нога. – Я буду жаловаться в БНД.

– Жалуйся, – сказал Костя, садясь на пол и протягивая руку к ноге. Руки, правда, не было – она была в агентстве. Костя лёг на пол и пополз.

– Это унизительно, – сказала нога.

– Это жизнь, – сказал Костя.

В конце коридора показался Михалыч. Он нёс ящик с инструментами, отвёртку, моток синей изоленты и банку с божественным клеем. Рядом семенила Зинаида Петровна с вязанием в руках.

– Сынок, – сказала она, – я тебе новые носки связала. С уточками. Как ты любишь.

– Мама, у меня нога убегает, – пожаловался Костя.

– У меня тоже иногда руки отваливаются, – сказала Зинаида Петровна. – Я их клеем. И дальше вяжу. Главное – не паниковать. Паника – это когда нервные окончания сдают без боя. А ты у нас боец. Встанешь. И ногу приклеим. Куда она денется.

Нога попыталась встать и убежать снова. Но Михалыч уже подошёл, ловко схватил её за щиколотку и прижал к полу.

– Сидеть, – сказал Михалыч. – Сказано – нога, значит – нога. А не начальник отдела. Начальники от дела в креслах сидят, а ты должна на земле стоять. Вернее, на полу. Прямо сейчас.

– Я буду кричать, – сказала нога.

– Кричи, – сказал Михалыч, доставая кисточку и макая её в божественный клей. – Крики здесь не запрещены. Формы нет. Пока.

Он ловко примазал клей к культе Кости и приставил ногу. Нога дёрнулась, повернулась, попыталась вырваться, но клей был божественным. Он держал даже то, что не должно было держаться. Даже смысл. Даже надежду. Даже капризные конечности.

– Готово, – сказал Михалыч, вытирая руки о штаны. – Только не бегай первый час. И не чихай. А то отвалится.

– А если чихну? – спросил Костя.

– Тогда зови Эби. У неё глаз наметан и терпение стратегического запаса.

Костя осторожно встал. Нога держала. Не шаталась. Не капризничала. Молчала. Может, смирилась. Может, притворялась. Время покажет.

– Спасибо, пап, – сказал Костя.

– Обращайся, – сказал Михалыч, закрывая ящик с инструментами. – Я тут узнал, у них на Планете Пузырей есть магазин запчастей. Если что – привезут. С доставкой. Форму только заполнить.

– Какую форму?

– А кто ж его знает. Наверное, 1-Н «Нога как комплектующее». Или 2-Н «Носки в комплекте не идут».

Зинаида Петровна протянула Кости новые носки. С уточками. Костя надел их на обе ноги – и на ту, что приклеили, и на ту, что не отваливалась. Уточки на носках одобрительно замигали.

– Теперь я целый, – сказал Костя.

– Почти, – поправила Эби, подходя к нему и заглядывая в пустой рукав. – Рука где?

– В агентстве. Расследует дело о пропавшей форме 13-К.

– Рука не может расследовать дело о пропавшей форме.

– А она расследует. С вилкой. Они теперь партнёры.

Эби вздохнула. Взяла Костю за локоть – тот самый, где когда-то была рука, – и повела на веранду.

– Пойдём, – сказала она. – Шашлык стынет. А рука… рука вернётся. Куда она денется. У неё там когтей нет. Только пальцы. Пять штук. И один из них средний.

– Она им гордится, – сказал Костя.

– Я знаю, – сказала Эби. – Я тоже.

Они ушли. Михалыч подхватил ящик и направился в номер. Зинаида Петровна осталась в коридоре одна. Она присела на банкетку, достала спицы и начала вязать новый носок. Для Феди. С уточками. Покрупнее.

– Всё будет хорошо, – сказала она пустому коридору.

Коридор в ответ скрипнул половицей. То ли подтвердил прогноз, то ли просто согласился. Какая разница.

Пока внизу кипела жизнь – ели, спорили, принудительно воссоединяли конечности, – на крыше отеля воцарилась особая, разреженная атмосфера. Там, где ветер Планеты Пузырей приобретал отчётливый привкус бергамота (Великий Чайник старался изо всех сил), а звёзды светили как-то особенно бестолково, собрались те, кто предпочитал высоту и тишину.

Федя сидел на самом краю парапета, свесив лапы в бездонную синеву. Тапочки с уточками болтались на его трёх лапах, а четвёртый – тот, что бесследно исчез ещё во время переезда, – так и не нашёлся. Иногда Федя всматривался в горизонт, надеясь, что потерянный тапок проплывёт мимо верхом на шальной запятой, но небо оставалось пустым. Даже знаки препинания сегодня взяли отгул.

Рядом с ним, нелепо скрестив длинные ноги и водрузив на голову фуражку Кракена Архипа (кто её притащил – загадка), сидел Кодзи 1.0. Бог с длинными руками, торчащим носом, глазами разного размера и привычкой чихать гоблинами выглядел задумчивым. Это был плохой знак. Когда Кодзи погружался в раздумья, реальность начинала скрипеть.

– Скучно, – сказал Федя, дрыгнув уточкой.

– Ужасно, – согласился Кодзи.

– А когда чихнёшь?

– Не идёт. Настроения нет.

– Как это – нет? – удивился Федя. – Ты же ходячая фабрика сюрпризов. Чихнул – гоблин. Чихнул – звезда. Чихнул – сырная галактика.

– Выдохся, – вздохнул Кодзи. – Понимаешь, Федя, чихать по расписанию – это не творчество. Это конвейер. А я хочу экспромта. Чтобы с душой.

– А с душой – это как?

Кодзи задумался ещё глубже. Где-то внизу пузырь случайно аннулировал рассвет и начал заполнять форму 1-Р «Возврат утраченного времени».

– С душой – это когда чихаешь не от пыли, а от того, что внутри щекочет. Когда результат удивляет даже тебя. Когда гоблин получается не просто зелёной массой, а личностью. С характером. Или хотя бы с дефектом речи. Какая разница. Главное – чтобы внезапно.

Федя почесал лапой за ухом. Уточка на заднем тапочке одобрительно крякнула.

– А ты пробовал чихнуть специально? Чтобы получилось что-то особенное?

– Было дело, – понурился Кодзи. – В прошлый раз хотел создать бабочку. А получился барсук. С носом на затылке и тяжёлым характером. Барсук обиделся, накатал жалобу в БНД. Теперь у меня на форме 1-К висит предупреждение.

– А если не чихать, а икнуть?

– Икота – это чёрные дыры. А чёрные дыры – это бумажная волокита. Пузыри до сих пор оформляют прошлую. Форма 1-ЧД «Чёрная дыра как недвижимость». Ещё три тысячи лет, говорят.

Федя вздохнул. Кодзи вздохнул. Ветер принёс запах шашлыка.

– Эби говорит: если долго думать, можно забыть, зачем думал, – сказал Федя. – Она говорит, главное – действие. Даже если оно неправильное. Неправильное действие можно приклеить. Как ногу Кости.

– Твоя Эби мудрая, – сказал Кодзи. – Но она вампир. У неё вечность. А я бог. У меня тоже вечность. Но это слишком много, чтобы бояться ошибиться.

– Да чихни уже! – не выдержал Федя. – Просто бабахни. Выскочит гоблин – накормим шашлыком. Выскочит барсук – нальём вина. А если звезда – я примотаю её к лапе. У меня как раз место есть.

Кодзи посмотрел на Федю. На его три тапочка. На уточку, замершую в ожидании. И в его глазах-разнокалиберах промелькнула искра.

– Ладно, – сказал он. – Но чихаем вместе. В компании и апокалипсис веселее.

– А что будет?

– Понятия не имею. Тем и ценно.

Они чихнули одновременно.

Мир вздрогнул. Внизу пузыри посыпались со своих запятых, барсуки поперхнулись вином, а Великий Чайник выдал такой столб пара, что соседние туманности заволновались.

Из ниоткуда появился гоблин. Не простой. На голове у него сияла маленькая звезда, на ногах – три тапочка с уточками, а в руке – вилка. Гоблин огляделся, посмотрел на Кодзи, на Федю, на свои лапы.

– ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ?! – заорал он. – Я ТОЛЬКО РОДИЛСЯ, А У МЕНЯ УЖЕ ПОЛНЫЙ КОМПЛЕКТ ПРИМОЧЕК? ЭТО БОНУС ИЛИ Я ВЫИГРАЛ ЛОТЕРЕЮ?

– Повезло, – сказал Федя. – У меня тоже три тапочка. Четвёртый потерялся.

– ПОТЕРЯЛСЯ? НАДО НАЙТИ!

– Ищу. Сорок два года, если надо.

Гоблин вскинул вилку. Звезда на его голове вспыхнула.

– ТЕПЕРЬ Я – ЗВЕЗДНО-ТАПОЧНЫЙ ГОБЛИН! ЗВУЧИТ!

– Звучит, – согласился Кодзи.

– А ТЫ КТО?

– Тот, кто тебя создал. Чихнул – и ты появился.

– ЧИХНУЛ? – Гоблин возмущённо насупился. – ТО ЕСТЬ Я – ПРОСТО СОПЛЯ? ОШИБКА?

– Не ошибка, – сказал Кодзи. – Баг, ставший фичей. Это почётно.

– И ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?

– Иди вниз, – сказал Федя. – Там шашлык. И Глинка с вилкой. Скажи, что ты звездно-тапочный. Она поймёт. Или не поймёт. Но вилку покажешь – не тронет.

Гоблин спрыгнул с крыши, оседлал пролетающую запятую и улетел.

Федя и Кодзи остались вдвоём.

– Хороший получился, – сказал Федя.

– Неплохой, – согласился Кодзи.

– А звезда? Мы чихнули вместе. Ты – гоблина, я – звезду. Где звезда?

Кодзи посмотрел на небо. Одна из звёзд – самая маленькая и наглая – сорвалась с места и полетела вниз.

– Вон она.

Звезда упала прямо в огород тёти Глаши. Помидоры начали светиться. Тётя Глаша сказала: «Теперь у меня не грядки, а танцпол».

– Примотаем? – спросил Федя, доставая синюю изоленту.

– Примотаем, – сказал Кодзи.

Они спустились в сад. Звезда уже ждала. Тёплая. Маленькая. Почти домашняя. Федя примотал её к четвёртой лапе – туда, где когда-то был тапок.

– Теперь у меня снова четыре, – сказал Федя. – Три уточки и одна звезда.

– Стильно, – оценил Кодзи.

– Эби обрадуется.

– Эби обрадуется, что мы не разнесли крышу.

Федя тихо чихнул. Искра улетела в небо и зажгла новую звезду. На память.

– Пойдём, – сказал Кодзи. – Шашлык стынет.

– А ты ешь? Ты же бог.

– Боги вообще-то не едят. Но для шашлыка Мамы Сары сделаю исключение. Она сказала, барашек верил в реинкарнацию. Философию я уважаю.

Они ушли. Крыша опустела.

Внизу звездно-тапочный гоблин уже знакомился с Глинкой.

– У ТЕБЯ ВИЛКА! И У МЕНЯ ВИЛКА! МЫ – КЛАН!

– Какой ещё клан? – возмутилась Глинка.

– ЗВЕЗДНО-ТАПОЧНЫЙ! НАЗВАНИЕ ПОТОМ ПРИДУМАЕМ!

Глинка хотела возразить, но посмотрела на его звезду, на тапочки, на вилку. И вздохнула.

– Ладно. Будешь моим заместителем. Но вилку не трогай. Она моя.

– А МОЯ?

– Твоя – запасная.

Гоблин засиял. Буквально.

А на крыше, в тёмном углу за трубой, сидела Пустота. Она пила чай и улыбалась.

– Хорошо получилось, – прошептала она. – Я же говорила. Ошибки – это не баги. Это фичи.

Никто не услышал. Но это неважно. Главное, что она сказала.