Читать книгу Греческий скиф: вкус свободы - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Он проснулся до будильника. В комнате было серо, за окном ещё горели фонари, но с востока уже тянуло бледной полосой. Виталий лежал на диване, чувствуя спиной пружины, и с удивлением понял, что выспался. Впервые за много месяцев.

Будильник на телефоне должен был зазвенеть в семь. Он взял смартфон, отключил его совсем — не только будильник, но и звук, уведомления, всё. Экран погас, и на секунду он увидел в чёрном стекле своё отражение: небритое лицо, глубокие тени под глазами, но взгляд — какой-то новый, светлый.

Он встал, прошёл на кухню, поставил чайник. Пока грелась вода, открыл шкаф и стал выбирать, что взять. Не много — рюкзак рассчитан на недельный поход, не больше. Три футболки, две пары носков, тёплая кофта, джинсы, лёгкие штаны. Всё — не новое, но крепкое, не вызывающее вопросов. Дождевик, аптечка. В отдельный карман — запасные зарядки и павербанк. Телефон, конечно, он оставит, но сим-карту вытащит. Не сразу, чуть позже.

Чайник закипел. Он заварил чай в кружку, достал из холодильника два бутерброда, съел стоя, глядя в окно. Внизу уже начали просыпаться машины — редкие, сонные. Дворники сгребали с лобовых стёкол ночную росу.

Потом он аккуратно, как хирург, разложил на столе содержимое ящиков. Вот что идёт с ним: нож с фиксатором, купленный когда-то для рыбалки. Топор — небольшой, туристический, с резиновой рукояткой. Ножовка по дереву. Секатор. Старая книга по агрономии — «Виноградарство в любительских хозяйствах», издание 1987 года, с потрёпанной обложкой и множеством пометок на полях, сделанных дядиным карандашом. И черенки.

Он достал их из холодильника, развернул марлю. Три веточки длиной с ладонь, каждая с двумя-тремя живыми почками. Он обернул их свежей влажной тканью, потом в полиэтилен, потом — в полотенце. Уложил в рюкзак так, чтобы они были в самом центре, защищённые со всех сторон мягким.

Всё остальное — документы, ноутбук, книги, зимние вещи — оставалось здесь. Квартира съёмная, договор истекает через два месяца. Хозяин получит предоплату за этот месяц — она уже была внесена. Пусть забирает залог, не жалко.

Он надел рюкзак, проверил вес. Кило двадцать, не больше. Вышел в прихожую, взял конверт с письмом матери. Сунул в карман куртки — опустит в почтовый ящик по дороге.

Потом открыл дверь и вышел, не оглядываясь.

Автомойка на Ленинском проспекте работала круглосуточно. Он припарковал «Ладу» с краю, достал из бардачка ПТС, договор купли-продажи — заранее распечатанный, незаполненный. Перекупы дежурили здесь всегда, особенно по субботам.

Он нашёл их быстро — трое мужчин в спортивных костюмах курили у чёрного «Камри», поглядывая на подъезжающие машины. Виталий подошёл, молча протянул ключи.

— Чего, продаёшь? — спросил старший, с перстнем на пальце и цепочкой из-под ворота.

— Да. Гранта, 2019, пробег шестьдесят две.

— Документы в порядке?

— В полном.

Старший, с перстнем на пальце, мельком глянул на него — странный продавец, не торгуется, не переживает. «Проблемная, что ли?» — спросил он, кивнув на машину. «Нет. Просто уезжаю», — ответил Виталий. Перекуп хмыкнул, но переспрашивать не стал. Таких клиентов он любил.

Осмотр был быстрым и деловым. Они открыли капот, заглянули под днище, прокатились по парковке. Торговались недолго — Виталий назвал цену на десять тысяч ниже рыночной, и это сразу закрыло все вопросы. Деньги — наличными, в пачке пятитысячными — перекочевали в карман куртки.

— На чём уедешь-то? — спросил перекуп, уже садясь в «Ладу» чтобы перегнать ее на свою стоянку.

— На электричке, — ответил Виталий и пошёл к метро.

На Повелецком вокзале было людно, но в кассе дальнего следования — очередь всего из трёх человек. Он купил билет на сегодняшний вечерний поезд «Москва — Краснодар». Плацкарт, верхняя полка у окна. Самое дешёвое, что было.

— Туда-обратно? — спросила кассирша, женщина с усталыми глазами.

— Только туда, — ответил Виталий.

Она глянула на него мельком — мужчина, рюкзак, небритость, но взгляд спокойный. Таких много. Пробила билет, подвинула через окошко.

Остаток дня он провёл в городе. Зашёл в спортивный магазин, купил фонарик на лоб и запасные батарейки. Потом — в хозяйственный: верёвку, несколько карабинов, складную миску и кружку. Всё это уместилось в рюкзак. Потом он долго сидел в сквере у Павелецкого вокзала, смотрел на фонтан и думал. Телефон лежал в кармане мёртвым кирпичом. Ни смс, ни звонков. Впервые за два года он не ждал уведомлений. Это было непривычно — и сладко.

Он вспомнил маму. Ей сейчас шестьдесят два, она работает регистратором в поликлинике, живёт в старой хрущёвке на окраине Саратова. Отец ушёл, когда Виталию было десять, — просто собрал вещи и уехал к другой женщине. С тех пор они были вдвоём. Мама тянула его, платила за репетиторов, радовалась, когда поступил на бюджет в Москву. Она гордилась им. Учитель истории в школе — это, конечно, не профессор МГУ, но всё же статус, стабильность, социальный пакет. Она не знала про кредиты. Он никогда ей не рассказывал.

«Мама, не ищи меня. Я жив, всё хорошо. Мне нужно уехать. Когда смогу — позвоню. Ты ни в чём не виновата. Прости».

Он перечитал письмо мысленно и вдруг понял, что слово «когда» — неопределённое. Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда. Он постарался не думать об этом.

В почтовом ящике у метро он опустил конверт, проверил, что письмо провалилось, и пошёл на вокзал, на конверте Виталий не написал обратный адрес.

Поезд отошёл от Повелецкого ровно в 19:45. Виталий занял свою полку, забросил рюкзак на багажную, сел у окна. Напротив — молодая пара с ребёнком, рядом — пожилой мужчина с газетой, в проходе — проводница проверяет билеты.

Поезд качнулся, и город поплыл за окном. Сначала медленно — перроны, пути, кирпичные стены вокзальных построек. Потом быстрее, когда вышли за МКАД. Дома стали ниже, реже, между ними появились поля, леса, перелески.

Виталий смотрел, как утекают назад огни Москвы. Миллионы огней, сотни тысяч окон, в каждом из которых — чья-то жизнь. Чьи-то кредиты, ипотеки, планы на отпуск, разговоры на кухне, ссоры, примирения. Он больше не был частью этого. Мысль пришла неожиданно и не вызвала ни страха, ни сожаления. Только лёгкое, почти физическое облегчение, как будто с него сняли гипс, в котором он слишком долго пролежал.

— Молодой человек, вы будете ужинать? — проводница катила тележку с лотками.

— Нет, спасибо.

Он достал из рюкзака бутерброд, сделанный еще дома, и старую книгу по агрономии. Раскрыл на закладке — там были пометки дяди Вано о сорте «Греческий скиф». Дядя писал карандашом, мелко, торопливо: «Устойчив к милдью, но боится филлоксеры. Вкус — мускатный, с оттенком инжира. Созревает поздно, в конце сентября. Лоза живёт до ста лет. Считается, что завезён в Причерноморье греками в VI веке до н. э.»

VI век до нашей эры. Две с половиной тысячи лет. Виталий провёл пальцем по строчкам и подумал о том, как много нужно, чтобы сорт не исчез. Войны, революции, засухи, нашествия вредителей, человеческая лень и равнодушие — всё это прошло мимо, а лоза выжила. Где-то там, в предгорьях, в забытой деревне, которой почти нет на карте, она, возможно, всё ещё растёт. Одичавшая, запущенная, но живая.

Потом он достал из рюкзака старую студенческую тетрадь — полевой дневник с практики. На одной из страниц, заляпанной тогда ещё кофе, было выведено его собственным почерком: «Виноградная Балка. Упоминание в архивах — сорт „Греческий скиф“. Предположительно завезён эллинскими колонистами. Место почти не обозначено на картах». Он провёл пальцем по строчке. Туда. Он ехал туда.

Он закрыл глаза, и поездное покачивание убаюкало его. В полудрёме он снова видел дядин двор, террасы на склонах холмов, старый аламбик, поблёскивающий на солнце. И себя — мальчишку, который впервые пробует чачу и чувствует, как по телу разливается тепло, а в голове проясняется.

«Человек должен быть свободным».

Когда он проснулся, за окном было темно. Поезд шёл где-то под Воронежем, за окном мелькали чёрные силуэты деревьев и редкие огни дальних сёл. В купе все спали. Виталий повернулся к окну, прижался лбом к холодному стеклу и долго смотрел в темноту.

Он ехал на юг. К винограду. К свободе.

И впервые за долгое время ему не было страшно.

***

Понедельник, 7:30. Москва.

Лена Григорьева проснулась от будильника, как всегда, за час до выхода в школу. Пока завтракала — йогурт и бутерброд с сыром, — машинально взяла телефон. Проверила сообщения. И увидела письмо.

От Виталия Сергеевича.

Открыла, прочитала. Замерла с ложкой в руке.

«Лена, скажи ребятам, что я уехал. Не бросайте историю, Египет мы почти прошли. Дальше — Греция. Очень интересный раздел. Если что — я верю в вас. Извините, что так. Виталий Сергеевич».

Она перечитала три раза. Потом переслала в классный чат.

«Ребята, он уехал. Но он написал».

Ответы начали приходить, пока она собирала рюкзак. «Не может быть». «А как же контрольная?». «Он обещал рассказать про персидские войны».

Лена не стала отвечать. Она вышла из дома и пошла в школу быстрее обычного — не потому, что торопилась на уроки, а потому что хотела поскорее увидеть одноклассников. Обсудить. Понять. Просто побыть вместе.

Понедельник, 8:15. Москва, школа №124.

Ирина Павловна пришла в школу в седьмом часу, как всегда. Она любила это время — пустые коридоры, тишину в кабинетах, запах хлорки после утренней уборки. Свои шестьдесят два года она чувствовала только по утрам, когда боль в коленях напоминала о себе после подъёма на третий этаж. Но она никогда не жаловалась. Директор не должен жаловаться.

Она зашла в свой кабинет, включила компьютер, налила воды в электрический чайник. На столе, как всегда, лежала стопка бумаг — отчёты, планы, заявления, еще неразобранная почта. Ирина Павловна привычным жестом сдвинула их в сторону и открыла электронную почту.

Среди десятка сообщений от управления образования, рассылок и служебных записок она увидела письмо от Виталия Сергеевича. Отправитель был подписан, и она машинально открыла его, ожидая просьбу об отгуле или больничном. Молодые учителя часто болели по пятницам.

Она прочитала письмо раз. Потом — второй. Потом сняла очки и положила их на стол.

«Ирина Павловна, прошу считать это заявлением об увольнении по собственному желанию с завтрашнего дня…»

Она сидела неподвижно, глядя на монитор, и чувствовала, как внутри поднимается тяжёлая, глухая волна. Не злость — нет, злиться она разучила за тридцать лет работы. Скорее усталость. Бесконечная усталость от того, что лучшие уходят, а худшие остаются.

Виталий был из лучших. Она взяла его два года назад, зелёного, с горящими глазами и кучей идей. Он возился с этими детьми, проводил дополнительные занятия, ездил с ними в музеи по выходным — за свои деньги, между прочим. Он не жаловался на зарплату, хотя Ирина Павловна знала, как мало он получает. Она закрывала глаза на его опоздания, на вечно уставший вид, на то, что он иногда забывал заполнить журнал. Потому что знала — он горит. Он делает то, что редко встретишь в школе: он учит детей думать.

А теперь — уходит. С завтрашнего дня. Без отработки, без объяснений. «Семейные обстоятельства». Ирина Павловна прожила долгую жизнь и знала, что за этой фразой обычно стоит что-то, о чём человек не хочет говорить. Долги. Болезни. Бегство. Или просто отчаяние, которое накопилось, как вода за плотиной, и однажды плотина рухнула.

Она набрала номер завуча. Татьяна Николаевна ответила сонным голосом.

— Таня, ты в школе? Зайди ко мне.

— Что-то случилось?

— Зайди, — повторила Ирина Павловна и положила трубку.

Через десять минут они сидели в кабинете, пили кофе из пластиковых стаканчиков, и Ирина Павловна молчала, глядя в окно на школьный двор, где уже собирались первые ученики.

— Он уволился, — наконец сказала она. — Виталий Сергеевич.

Татьяна Николаевна замерла с чашкой у губ.

— Как уволился? У него же классное руководство. Четверть через две недели заканчивается.

— Вот так. Написал письмо. С завтрашнего дня.

— Но он же не может… — начала было завуч, но Ирина Павловна перебила её жестом.

— Может. Мы ничего не сделаем. Не будем его искать, не будем подавать в суд. Человек уехал. Наверное, ему было хуже, чем мы думали.

Татьяна Николаевна хотела что-то сказать, но промолчала. Она знала, что, когда Ирина Павловна принимает такое решение, спорить бесполезно.

— Классное руководство передадим Марине Алексеевне, — сказала директор. — У неё уже есть нагрузка, но ничего не попишешь. А по истории… Найдём кого-нибудь. Может, пенсионерку. Все наши молодые разбежались.

Она помолчала, потом добавила тихо, скорее для себя:

— А жалко. Хороший был учитель. Детям нравился.

8:45. Первый урок. 5 «А».

В класс вошла Марина Алексеевна, пожилая учительница географии, которую попросили «побыть с детьми». Она была женщиной сухой, педантичной, не любила шума.

— Виталия Сергеевича сегодня не будет. Он уволился. Дальше историю у вас будет вести другой учитель.

Лена сидела за первой партой и смотрела прямо перед собой. Она уже знала. Но услышать это от учительницы вслух — было по-другому. Окончательно.

Она опустила глаза в парту и увидела, как Аня Семелёва, сидящая через ряд, вытирает щеку рукавом. Пашка Кузнецов, главный хулиган класса, который на истории всегда сидел тихо и слушал, раскрыв рот, молча сжал кулаки под партой.

Никто не открыл тетради. Никто не сказал ни слова.

Марина Алексеевна открыла журнал, поправила очки и начала:

— Откройте страницу сто сорок пять, параграф «Греческие полисы»…

Но никто не открыл.

И в этой тишине, в этом молчаливом сопротивлении десятилетних детей, было что-то большее, чем просто отсутствие домашнего задания. Было горе. Была обида. Было — «мы вам не верим, мы его не бросим, мы будем ждать».

А Виталий Сергеевич в это время был уже за тысячу километров от Москвы. Он стоял на крыльце заброшенного дома в Виноградной Балке, смотрел на холмы, заросшие диким виноградом, и не знал, что там, в городе, девятнадцать пар глаз смотрят на доску и не видят ничего, кроме его лица.