Читать книгу Греческий скиф: вкус свободы - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Поезд пришёл в Краснодар рано утром, когда город только просыпался. Виталий вышел на перрон, и южный воздух ударил в лицо — влажный, тёплый, пахнущий акацией и чем-то неуловимо сладким. После московской духоты здесь дышалось иначе: тяжело, но не гнилостно, а сытно, как после хорошего обеда.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом нашёл автостанцию. Автобус до Апшеронска отправлялся через час, и Виталий провёл это время, сидя на лавке у здания, с телефоном в руке. Сим-карта была ещё вставлена, но он включил авиарежим, чтобы никто не мог его найти. Навигатор, карты, заметки — всё работало без сети, по загруженным заранее данным.

Он открыл приложение с заметками и нашёл нужный файл. «Краеведческая практика, 2014 год». Тогда, на третьем курсе, он приезжал на Кубань с научным руководителем — собирать материал по греческим колониям в Причерноморье. Две недели они ездили по маленьким сёлам, лазали по раскопам, сидели в местных архивах. Виталий тогда вёл дневник, записывая всё, что казалось важным. А потом защитил курсовую и забыл.

Теперь он перечитывал эти заметки, и каждая строчка казалась посланием из прошлого.

*«Село Виноградная Балка. Основано в 1880-х годах греческими переселенцами. По переписи 1912 года — 147 дворов, винодельня купца И. И. Ставриди, вина поставлялись в Санкт-Петербург и за границу. В 1920-х годах виноградники пришли в упадок. В 1930-х — коллективизация, большинство жителей переселено. В 1942-м — оккупация, почти все дома сожжены. После войны — частично восстановлены, но к 1970-м годам население сократилось до нескольких десятков человек. По данным на 2012 год — постоянное население отсутствует, используется под дачи и летние участки». *

Дальше шла приписка, сделанная уже от руки на полях распечатки: «В окрестностях сохранились одичавшие виноградники, предположительно — потомки сортов, завезённых греческими колонистами. Местные называют их „греческими скифами“. Вкус ягоды — мелкой, тёмно-синей, почти чёрной — необычайно терпкий, с долгим мускатным послевкусием. Старожилы рассказывают, что из него гнали чачу, которая „лечила все болезни и прогоняла тоску“. Требуется дальнейшее исследование».

Виталий тогда сделал эту запись со слов старого пастуха, который торговал на базаре в Апшеронске. Дед был уже совсем древний, с жёлтыми от никотина усами и руками в глубоких трещинах. Он долго смотрел на студента, который задавал какие-то странные вопросы про старые сорта, а потом сказал: «Ты, парень, поезжай в Виноградную Балку. Там ещё корни есть. Настоящие. Греческие. Только дороги туда нет, и людей нет. А корни — есть». Виталий тогда не поехал. Побоялся, что не успеет к сессии. Или просто не поверил. Сейчас он думал об этом и чувствовал глухую досаду — потерянные десять лет. Где сейчас этот дед, вдруг подумал он, — наверное уже умер..

Автобус до Апшеронска шёл три часа. Дорога петляла между холмами, поросшими акацией и диким виноградом. Виталий смотрел в окно, и постепенно равнина уступала место предгорьям. Воздух за окном становился чище, прозрачнее, и в нём уже явственно чувствовалась полынь.

В Апшеронске он сошёл на автостанции — маленькой, запылённой, с одним кассовым окошком и несколькими лавками, на которых сидели такие же, как он, — люди, едущие дальше, в сёла и хутора, которых нет на картах навигаторов.

Он не стал задерживаться в городе. Перекусил в вокзальном кафе — кофе и два пирожка с картошкой, — потом вышел на площадь перед автостанцией. До Апшеронска он уже добрался, но дальше — только попутки или пешком. Автобус до Горного, говорят, ходит раз в день, и тот уже ушёл утром.

Он осмотрелся. На другой стороне улицы, у магазина «Продукты», стояли несколько машин — «Нива», старенький УАЗ, пара «Жигулей». Рядом с ними курили мужики.

Виталий перешёл дорогу, подошёл к самому старшему — мужчине лет пятидесяти в выцветшей кепке и замасленной куртке.

— Здравствуйте. Мне нужно в Виноградную Балку. Не подбросите?

Мужик снял кепку, почесал затылок, внимательно оглядел Виталия — рюкзак, немодная одежда, небритость, спокойные глаза.

— В Балку? — переспросил он. — Там же никого нет. Зачем тебе?

— Виноград смотреть.

Мужик усмехнулся, показав щербатые зубы:

— Виноград? Там одни дички. Неурожайные. Давно за ними никто не ходит.

— Я знаю. Довезете? Я заплачу.

Мужик прищурился, видимо, оценивая — то ли дурак городской, то ли с приветом. Потом кивнул:

— Пятьсот рублей. До Горного. Дальше — сам.

— Поехали.

Машина оказалась «Нивой» — грязной, пахнущей соляркой и старой кожей. Виталий забрался на заднее сиденье, пристроил рюкзак рядом. Мужик сел за руль, завёл — двигатель чихнул, зарычал, но завёлся.

— Ты хоть знаешь, куда едешь? — спросил он, выруливая на грунтовку.

— Знаю.

— Ну, смотри. Дорога там — никакая. Дальше Горного моя «Нива» не пройдёт. А там ещё километров двенадцать, не меньше. И всё — пешком.

Виталий кивнул, не отвечая. Ехали молча. Дорога пошла вверх, петляя между холмами, покрытыми редким кустарником и высокой, выгоревшей на солнце травой. Запах полыни стал сильнее, к нему примешивался горьковатый аромат чабреца.

Примерно через час они въехали в Горное — десяток домов вдоль единственной улицы, колодец, заросший бурьяном, и магазин с облупившейся вывеской «Товары». Виталий расплатился, вышел из машины.

— Слушай, — сказал мужик, уже готовясь развернуться, — там, в Балке, хаты стоят, но они ветхие. Ночуешь — смотри, чтобы крыша не рухнула. И воду проверь — колодец, говорят, есть, но кто его чистил — неизвестно. И осторожнее. Там кабаны бродят.

— Спасибо, — сказал Виталий. — Учту.

Мужик уехал, оставив его одного посреди деревенской улицы. Было около трёх часов дня, солнце стояло в зените и пекло нещадно. Виталий снял куртку, закинул в рюкзак, надел кепку. Достал телефон — навигатор показывал, что до Виноградной Балки 11,7 километра. Пешком — часа три, если идти хорошим темпом.

Он пошёл.

Дорога была — или, скорее, то, что от неё осталось — разбитой грунтовкой, уходящей в холмы. Колея от колёс давно заросла травой, местами дорогу перегораживали упавшие ветки. Виталий шёл быстро, чувствуя, как рюкзак привычно тянет плечи, а ноги сами находят твёрдую землю среди кочек и рытвин.

Через час он остановился на привал. Сел на большой камень у дороги, достал флягу с водой. Пейзаж вокруг был почти инопланетным — холмы, поросшие редким кустарником, вдали — тёмная полоса леса, небо — высокое, синее, без единого облака. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался физическим. Ни машин, ни голосов, ни даже птиц — только ветер шевелил сухую траву.

Он закрыл глаза и вдруг почувствовал — остро, отчётливо, почти болезненно — что находится именно там, где должен быть. Не как беглец, не как неудачник, спрятавшийся от кредитов и коллекторов, а как тот, кто наконец-то пришёл. Будто его вела не случайная заметка в студенческом дневнике, а что-то более древнее — может быть, сам «Греческий скиф», тот самый, что две с лишним тысячи лет назад приплыл с эллинскими колонистами и пустил корни в этой земле.

Он усмехнулся своей пафосной мысли, встал и пошёл дальше.

Виноградная Балка открылась ему внезапно. Он поднялся на очередной холм — и увидел её внизу, в небольшой ложбине, окружённой пологими склонами. Дома стояли хаотично, вразброс, многие — с провалившимися крышами, с заколоченными окнами, с заборами, которые давно уже не держали никого, кроме дикого винограда. Виноград душил всё — заборы, стены, крыши, торчащие трубы. Он рос повсюду, образуя зелёные водопады, спускающиеся по склонам к низине.

Солнце клонилось к закату, и весь этот заброшенный мир был залит оранжевым светом, в котором тени домов казались длинными, а виноградные листья — золотыми.

Виталий медленно пошёл вниз. Тишина здесь была ещё плотнее, чем на дороге. Ни собак, ни петухов, ни голосов. Только ветер, шуршащий виноградными листьями, и где-то далеко — крик птицы.

Он прошёл мимо нескольких домов — все заперты, заколочены, заброшены. У одного из них забор рухнул, и дикий виноград заполз прямо на крыльцо, закрывая дверь плотной зелёной стеной. В другом — провалилась крыша, и сквозь дыру было видно небо. Третьи стояли ещё крепкими, с целыми стёклами, но пустыми, как скорлупа.

У старого пруда, наполовину заросшего ряской, он нашёл то, что искал. Крайняя хата, чуть поодаль от других, стояла на небольшом пригорке. Крыша — шиферная, местами пробитая, но в общем целая. Крыльцо покосилось, но не сгнило. Дверь — деревянная, тяжёлая — была прикрыта, но не заперта.

Он толкнул её, и она открылась с протяжным скрипом. Внутри пахло сыростью, мышами, старым деревом и — чуть сладковато, терпко — тем самым запахом, который он помнил с детства. Запахом старого вина, въевшегося в стены.

Виталий шагнул через порог.

И понял, что вернулся. Не в этот дом, конечно, — в доме он был впервые. Но в свою жизнь. Ту самую, которую потерял где-то между кредитами и стопкой тетрадей по истории Древнего мира.

Он скинул рюкзак, достал фонарик, прошёлся по комнатам. Две небольшие комнаты, кухня с русской печью, сени. Печь была разрушена, из трубы сыпалась сажа. Полы местами прогнили. Но стены — бревенчатые, толстые — стояли крепко. И потолок, кажется, не грозился рухнуть сегодня ночью.

Виталий вернулся в первую комнату, постелил на полу спальник, положил рюкзак в изголовье. Достал черенки, проверил — влажная ткань ещё не высохла. Хорошо.

Он вышел на крыльцо. Солнце уже почти село, склоны холмов горели багрянцем. Дикий виноград, обвивающий заборы, казался чёрным в сумерках. Где-то в темноте ухнула сова, и этот звук был таким естественным, таким правильным после московского шума, что Виталий улыбнулся.

Он достал телефон, вынул сим-карту, сунул её в карман. Нажал кнопку включения, ввёл пароль. Навигатор показывал маленькую точку посреди ничего. «Краснодарский край, Апшеронский район, урочище Виноградная Балка».

Он выключил телефон, убрал его в рюкзак.

Завтра начнётся новая жизнь. А сегодня — просто ночь. Первая ночь на свободе.

Виталий вернулся в дом, забрался в спальник, подтянул его до подбородка. Спать было страшновато — каждый шорох казался шагом, каждый скрип — голосом. Но это был хороший страх. Живой. Не тот, что давил в груди, когда звонили коллекторы, а настоящий, человеческий.

Он закрыл глаза и провалился в сон — глубокий, без сновидений, как в детстве.

И ему снилось, что он идёт по винограднику, а между лоз — старик в белой рубахе, с живыми, смеющимися глазами. Дядя Вано. Он протягивает гранёный стакан, полный прозрачной, чуть мутноватой жидкости, и говорит: «Ну что, племянник, начинаем?»