Читать книгу Греческий скиф: вкус свободы - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Первый луч солнца пробился сквозь щель в ставне и упал прямо на лицо. Виталий открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Над ним — тёмные доски потолка, в углу — паутина, в воздухе — запах сырого дерева, мышиного помёта и ещё чего-то сладковато-терпкого, что он уже начал узнавать.

Виноградная Балка.

Он сел в спальнике, потянулся — спина затекла, все тело ныло после вчерашнего перехода. В доме было холодно, несмотря на то, что за окном уже вставало солнце. Толстые бревенчатые стены держали ночную прохладу, и воздух казался влажным, почти погребным.

Виталий выбрался из спальника, натянул кофту, вышел на крыльцо. Рассвет в предгорьях был не таким, как в городе. Не серо-розовым, туманным, а чистым, золотистым, с длинными тенями, которые тянулись от каждого камня и каждого куста. Небо над холмами горело оранжевым, и в этом свете Виноградная Балка казалась не заброшенной деревней, а спящей страной из детской сказки — заколдованной, ожидающей, когда её разбудят.

Он спустился с крыльца, прошёлся по двору. Трава здесь была по пояс, а местами — по грудь. Крапива, лопухи, какой-то высокий бурьян, и повсюду — виноград. Дикий, неухоженный, он лез отовсюду: из-под забора, из-под крыльца, из разбитых окон соседнего дома. Лозы были толстыми, в палец толщиной, а у оснований — и вовсе в руку. Они обвивали всё, что попадалось на пути, создавая зелёные арки и тоннели, в которых пряталась утренняя прохлада.

Виталий подошёл к одному из кустов, растущему прямо у стены. Пригляделся. Листья — пятилопастные, с глубокими вырезами, снизу — светлые, опушённые. Грозди — мелкие, ещё зелёные, но уже плотные. Он осторожно сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был резкий, травянистый, но в нём чувствовалось что-то знакомое — то самое, что помнил с детства, когда дядя Вано водил его по винограднику и учил определять сорта по листу.

«Греческий скиф», — подумал он. — Или то, что от него осталось.

Он вернулся в дом, чтобы начать осмотр. Вчера, в сумерках, он видел только общую картину: две комнаты, кухня, сени. Теперь, при дневном свете, можно было рассмотреть детали.

Первая комната, где он ночевал, была самой большой. Пол — из широких досок, местами прогнивших, местами — ещё крепких. Стены — бревенчатые, тёмные от времени, с глубокими трещинами между венцами. В углу — старый буфет, пустой, с выдвинутым ящиком. На стене — гвоздь, на котором когда-то висело что-то тяжёлое. На подоконнике — окаменевшая муха и засохший цветок герани в горшке.

Вторая комната была меньше, без окон, похожая на чулан. Там стояли какие-то ящики, старый матрас, свёрнутый рулоном, и груда тряпья. Пахло там сильнее, чем в первой, — мышами, сыростью и чем-то металлическим.

Кухня была сердцем дома. Русская печь занимала почти половину пространства — массивная, беленая когда-то, но теперь серо-жёлтая, с осыпавшейся штукатуркой. Устье печи было завалено битым кирпичом, из трубы сыпалась сажа, и на полу вокруг лежали чёрные хлопья. Рядом с печью — чугунная плита, заржавленная, но целая. Над ней — шесток, где когда-то стояли горшки. Виталий заглянул в подпечек — там было темно и сыро, пахло землёй и плесенью. В углу кухни, над дверью, висел старый электросчётчик с круглым диском. Виталий крутанул его пальцем — диск дёрнулся, замер. Проводка — алюминиевая, в потрескавшейся изоляции, кое-где скрученная синей изолентой. Лампочки в люстрах не было, но сам факт, что в деревню когда-то провели свет, внушал надежду. «Включать пока не буду, — решил он. — Мало ли замкнёт. Потом проверю».

Сени отделяли дом от улицы — небольшой тамбур, где когда-то хранили дрова и сбрую. Сейчас там валялись обломки досок, ржавая лопата и старый, проржавевший насквозь бидон.

Виталий обошёл дом снаружи. Стены — из толстого бревна, местами подгнившего снизу, но в целом — крепкие. Крыша — шиферная, с несколькими провалами, но основной скат держался. Крыльцо покосилось, но если подпереть — выдержит. За домом — небольшой огород, заросший бурьяном, и сарай, у которого рухнула крыша.

И повсюду — виноград. Он лез из земли, из стен, из-под фундамента. Он обвивал забор, полз по земле к колодцу, карабкался на крышу сарая. Казалось, деревня не умерла — её просто задушили эти зелёные щупальца, как питон душит свою жертву.

Колодец был во дворе, недалеко от крыльца. Виталий подошёл к нему с замиранием сердца. Сруб — из дуба, почерневшего от времени, но ещё крепкого. Крышка — из двух половинок, сбитых из досок, заросла мхом. Он поддел её лопатой, которую нашёл в сенях, и откинул в сторону.

Из колодца пахнуло сыростью, холодом и чем-то гнилостным. Он заглянул внутрь — темно, хоть глаз выколи. Схватил камень, бросил. Через секунду раздался глухой всплеск — вода была. Глубоко, метра четыре, но была.

— С водой, кажется, порядок, надеюсь — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, и ему стало немного не по себе от того, как странно он звучит в этой тишине.

Он вернулся в дом за фонариком, потом долго шарил лучом по стенам колодца, пытаясь оценить состояние. Брёвна сруба казались целыми, но на поверхности воды плавал какой-то мусор — листья, ветки, дохлая мышь. Воду нужно было чистить, а колодец — прочищать. Но это потом. Сейчас главное — вода есть, и это уже хорошо.

Следующие несколько часов он провёл в разведке. Деревня была не такой уж большой — три десятка домов, разбросанных по склону, и ещё несколько — в низине, у пересохшего ручья. Почти все они были в плачевном состоянии: провалившиеся крыши, выбитые окна, заросшие дворы. Но некоторые — как та, что он выбрал, — выглядели ещё пригодными для жизни. Видимо, их использовали как летние дачи до тех пор, пока последние жители не уехали окончательно.

На краю деревни, ближе к холмам, он нашёл то, что искал. Виноградник.

Террасы, вырубленные в склоне, спускались к речке. Когда-то здесь ровными рядами тянулись лозы, теперь же всё заросло диким кустарником и молодыми деревьями. Но сквозь эту зелёную стену Виталий видел старые, мощные стволы, в несколько обхватов, которые когда-то были основой виноградника.

Он осторожно спустился по склону, раздвигая ветки, продираясь сквозь крапиву и ежевику. Здесь, внизу, было сыро, темно, и пахло так, как пахнет только дикий лес — грибами, прелой листвой, влажной землёй.

И вдруг он увидел.

Лоза.

Она росла прямо из земли, мощная, тёмная, с корой, покрытой глубокими морщинами. Её ствол был толщиной чуть ли не с ногу, и от него в разные стороны отходили побеги, образуя зонтик, под которым можно было спрятаться от дождя. Листья — крупные, ярко-зелёные, с характерным пятилопастным рисунком. И грозди — маленькие, плотные, уже наливающиеся соком.

Виталий опустился на колени, провёл рукой по коре. Она была шершавой, тёплой от солнца, живой. Он сорвал лист, растёр между пальцами, понюхал. Запах был сильным, терпким, с отчётливыми мускатными нотками.

— Греческий скиф, — прошептал он. — Ты жив.

Сердце забилось быстрее. Он осмотрелся вокруг — таких лоз было несколько, может быть, десяток, разбросанных по склону. Они не были посажены рядами, как на культурном винограднике, а росли хаотично, как в лесу. Это были потомки тех самых кустов, которые когда-то возделывали греки, а потом — купцы, а потом — колхозники, а потом — никто. Они выжили сами, без человека, приспособились, одичали, но сохранили вкус и аромат своих предков.

Виталий сидел на корточках, смотрел на лозу, и ему казалось, что он смотрит вглубь веков. Две с половиной тысячи лет назад эллинские колонисты привезли с собой этот сорт на берега Чёрного моря. Они сажали его, ухаживали, собирали урожай и давили вино в честь своих богов. Потом пришли римляне, потом — византийцы, потом — турки, потом — казаки, потом — русские переселенцы. И всё это время лоза жила. Менялись империи, умирали люди, исчезали деревни, а она продолжала расти, цепляясь корнями за эту землю.

«И если я уйду, — подумал Виталий, — она будет расти дальше. Без меня. Сама по себе. Ей начхать на мои кредиты и стопку тетрадей по истории Древнего мира».

Он усмехнулся этой мысли, встал, отряхнул колени. Решил, что обойдёт все террасы, составит карту лоз, оценит их состояние. Это будет его первым делом. А потом — расчистка, обрезка, прививка черенками, которые он привёз. И, может быть, через год — первый урожай.

Он вернулся в дом уже под вечер, уставший, исцарапанный крапивой, но какой-то лёгкий, почти счастливый. За день он обошёл три террасы, нашёл около двадцати старых лоз, которые можно было восстановить, и ещё с десяток — совсем молодых, выросших из семян. Записал всё в блокнот, зарисовал расположение. Работы — на месяцы, если не на годы. Но это была хорошая работа. Та, ради которой стоило сюда приехать.

Он развёл костёр во дворе — благо сухих веток и досок было в избытке. Вскипятил воду во фляге, заварил чай из каких-то трав, которые нарвал по дороге — чабрец, душица, лист смородины. Достал из рюкзака консервы, хлеб, съел с огромным аппетитом, сидя у огня и глядя, как за холмами садится солнце.

Тишина вокруг была такая, что он слышал, как потрескивают угли, как где-то далеко, в лесу, кричит ночная птица, как ветер шевелит виноградные листья. Ни машин, ни музыки, ни голосов. Только он, костёр и этот огромный, заброшенный мир, который постепенно становился его.

Виталий достал телефон. На экране горело предупреждение: «Нет сети». Он смотрел на эту надпись, и она казалась ему не предупреждением, а благословением. Никто не сможет его найти. Ни коллекторы, ни банки, ни те, кто считал, что он им что-то должен. Он исчез. Растворился. Стал никем.