Читать книгу Журавлиный клин - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Они стояли друг против друга, разделенные не тремя шагами, а целой пропастью из невысказанных слов и двадцати лет молчания. Ерофей оперся на палку, переводя дыхание. Денис невольно выпрямил спину, приняв позу, в которой он обычно вел переговоры, – собранную, с легким вызовом.

– Дед, – сказал Денис. Звук его собственного голоса в этой давящей тишине показался ему фальшивым и громким.

Ерофей кивнул. Один раз. Сухо, как скрипит сухая ветка. Его лицо, изрезанное морщинами, подобным трещинам на высохшей глине, не выражало ничего. Только глаза, маленькие, глубоко сидящие под нависшими бровями, изучали внука с холодной, почти животной внимательностью. Он смотрел на пальто, на блестящие пуговицы, на аккуратную стрижку, на неприкрытую шею – «простудишься, дурак», – мелькнуло у Дениса в голове детское воспоминание.

– Заходи, коль приехал, – процедил Ерофей и, не дожидаясь ответа, толкнул калитку и заковылял к дому.

Денис последовал за ним, чувствуя себя незваным гостем. На крыльце, скривившемся набок, его встретил запах – иной, чем на улице. Запах старого дерева, печного дыма, сушеных трав, мышей и чего-то кислого – немытой посуды или немощи. Запах бедности и старости. Он ударил по носу, буквально физически оттолкнув назад.

Из сеней Ерофей прошел в горницу. Денис застыл на пороге.

Комната была такой же и не такой. Та же русская печь, та же бревенчатая стена, те же половицы, скрипевшие под ногами. Но жизненного уюта, который он смутно помнил, не было. Была запущенность. На окнах – грязноватая марля вместо занавесок. На столе – одна чугунная сковорода с засохшими остатками каши, жестяная кружка, краюха черного хлеба под тряпицей. На стене, где когда-то висели ковер с оленями и фотографии в рамках, теперь была только одна – та самая, пожелтевшая. Молодой Ерофей, женщина с мягким взглядом (бабка Анна) и мальчик (отец). Рядом с ней – огромная, зияющая пустота, след от другой, сорванной рамы. Место от его детской фотографии. Денис почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Садись, – бросил Ерофей, скидывая на гвоздь свой заношенный пиджак. Сам он опустился на лавку у печи, согнувшись, уставившись в пустую топку, остатки полешек уже почти дотлели рассыпались в седой пепел.

Денис осторожно, чтобы не испачкать пальто, присел на краешек стула у стола. Он не знал, что сказать. «Как дела?» – звучало бы как издевка. «Как здоровье?» – было написано на лице деда большими буквами: плохо.

– Я… получил твою выписку из поликлиники, – начал он деловым тоном, который обычно работал безотказно. – Через знакомых. Там написано… нужно обследование. Серьезное. И уход. Здесь тебе этого не обеспечить. Я хочу…

– Не надо, – перебил его Ерофей, не глядя. Голос был плоским, как доска. – Ничего не надо. Пожил. Хватит с меня, вдоволь землю потоптал.

– Не говори так! – голос Дениса сорвался, в нем неожиданно прозвучала та самая мальчишеская обида. – Я могу организовать хорошую клинику в Новосибирске. Или… или перевезти тебя в Москву, ко мне. Там…

Ерофей медленно поднял на него глаза. Взгляд был тяжелым, как свинец.

– В Москву? – он хрипло усмехнулся, и усмешка эта была страшнее крика. – Чтобы сдохнуть в коробке под натяжным потолком? Глядя на стену? Нет уж. Здесь мне и помирать.

Денис сжал кулаки под столом. Он приехал спасать, а его встречали как врага, как назойливого коммивояжера.

– Посмотри вокруг! – его голос набрал громкости, зазвучал в бедной горнице неуместно пафосно. – Здесь уже ничего нет! Ни деревни, ни людей! Одни развалины! Ты держишься за что? За это болото? За эти… этх журавлей? Это же абсурд!

Ерофей замер. Тишина в горнице стала густой, колючей. Он выпрямился на лавке, и Денис, к своему удивлению, увидел не дряхлого старика, а того самого сурового, несгибаемого деда, которого боялся в детстве.

– Абсурд, – повторил Ерофей тихо, смакуя слово, как незнакомую, терпкую ягоду. – Да. Для тебя – абсурд. Ты продал свою долю в этом «абсурде» давно. За свои стёкла да сталь. И выгодно так продал. Забыл?

Денис почувствовал, как кровь ударила в лицо. Это был удар ниже пояса. Чистый, беспримесный яд.

– Я был ребенком! Мать уговорила, ей деньги были нужны! Наш дом, наш участок… она продала всё это Лебедевым из райцентра, когда мы уезжали!

– И ты подписал, – отрезал Ерофей. – Восемнадцать лет тебе было. Не ребенок. Своей рукой подмахнул. За тридцать серебреников. Так что нечего тут… спасать. Чужих не спасают. И свою землю не предают.

Денис вскочил. Стул с грохотом упал назад.

– А ты?! – выкрикнул он, и голос его дрогнул от давней, детской ярости. – Ты всю жизнь цеплялся за эту землю, как репей за штаны! И что? Где отец? Под лесиной сгнил! Где мать? В городе с горя запила! А ты сидишь тут, в своём святом упрямстве, и ждешь, когда всё окончательно развалится! И сам ты разваливаешься, как все тут вокруг разваливается! Ты не хранитель, дед! Ты… ты сторож на кладбище!

Он выпалил это и замер, осознав тяжесть сказанного. Тишина в горнице навалилась с новой неистовой силой. Ерофей не двинулся. Только его руки, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки.

Он молчал так долго, что Денису стало физически невыносимо. Потом Ерофей медленно, с трудом поднялся с лавки. Он казался вдруг меньше, сломленным.

– Вон, – сказал он тихо, но так, что каждый звук было как гвоздь, вбитый в крышку гроба. – Уезжай. Обратно. В свою… нормальную жизнь. Мне от тебя ничего не нужно.

Он повернулся и, не глядя на внука, вышел в сени. Хлопнула дверь.

Денис стоял посреди чужой, враждебной горницы, дрожа от нелепой, бессильной злости. Он смотрел на свое отражение в темном стекле окна – размытое, искаженное лицо успешного человека, которое только что разбилось о гранитную плиту прошлого.

Он поднял стул, поставил его на место. Механически, как робот. Потом вышел на улицу. Морозный воздух обжег легкие. Он сел в машину, захлопнул дверь, отгородившись от этого мира двойным стеклопакетом, кожей «наппа» и вставками из натурального дерева. Хотел хлопнуть дверью по-детски, громко, чтобы эхом отозвалось в тишине и долетело до ушей деда. Но доводчик сработал так мягко, почти бесшумно, с сухим и равнодушным щелчком. Не вышло даже этого – дать знать о своём уходе.

Руки тряслись. Он не заводил двигатель, просто сидел, уставившись в спину дома, где за закрытой дверью умирал в одиночестве последний хранитель его детства.

А на небе, чистом и ледяном после утреннего тумана, не было ни одного облака. И ни одного журавля. Только гладкая пустота.