Читать книгу Журавлиный клин - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

В дедовой избе не топили. Точнее, печь была холодной, лишь в плите тлели угли, дающие больше призрачного света, чем тепла. Денис вошел без стука. Ерофей сидел на той же лавке у печи, но теперь не смотрел в пустую топку, а разглядывал что-то в руках. Небольшой, темный, кожаный футляр.

Они не поздоровались. Денис снял пальто, повесил на гвоздь и сел на тот же стул у стола. Он чувствовал себя теперь не завоевателем, а скорее приговоренным, явившимся на объявление вердикта. Знание, полученное от бабы Вали, висело между ними тяжёлым, невидимым занавесом.

– Я побывал у бабы Вали, – сказал он наконец, просто чтобы разорвать тишину.

Ерофей кивнул, не отрывая глаз от футляра.

– Она – душа живая. Ей бы в городе, у детей. Не хочет. Говорит, воздух тут лечит.

Он говорил спокойно, будто вчерашней ссоры не было. И это было еще страшнее.

– Она рассказала мне про пожар, – выпалил Денис, не в силах выдержать эту игру.

Руки Ерофея, державшие футляр, замерли. Только на миг.

– Много она знает, – произнёс он нейтрально. – Старая уже. Путает.

– Не путает! – голос Дениса дрогнул. – Почему ты мне ничего не сказал?

Ерофей медленно поднял на него глаза. В них не было гнева. Была только усталость.

– Что сказать? Что приехали подонки? Что дом горел? Что пёс чуть не сгорелс ним вместе? Что я старый дурак, который не смог защитить своё? Какая тебе разница? Ты свой выбор сделал. У тебя своя жизнь. Незачем тебя тревожить.

Каждое слово било точнее вчерашних обвинений. Потому что было лишено эмоции. Это был просто отчёт. Констатация факта их разделённости.

– Я бы помог! – выкрикнул Денис, чувствуя, как лицо горит.

– Помог? – Ерофей отложил футляр на лавку, выпрямился. – Как? Приехал бы на выходные? Скинул бы денег? Нанял бы рабочих? А потом укатил обратно, к своим делам? Это не помощь, Денис. Это подачка. Мне подачки не нужны были.

Он встал, подошёл к стене с единственной фотографией. Ткнул пальцем в лицо мальчика – своего сына, Михаила.

– Вот он помогал. Руками. День за днём. Пока дерево его не придавило. А ты… ты от своей земли, от своего дома отказался. На бумаге. Чёрным по белому. Так какая у нас может быть общая беда? Нет её у нас с тобой.

Денис молчал. Все аргументы, все доводы разумного, взрослого человека рассыпались в прах перед этой простой, жестокой правдой. Он был не просто уехавшим. Он был отрекшимся. И никакой пожар, никакая болезнь деда не могли этого отменить.

Ерофей вернулся к полке, достал папку, открыл ее. Оттуда он достал старую, потёртую на краях фотографию. Протянул её Денису через стол.

– На. Можешь выбросить, коли не надо.

Денис взял. На снимке, пожелтевшем и потрескавшемся, был он сам. Лет девяти. Стоит на фоне этого самого дома, но дом – целый, с резными наличниками. На лице – широкая улыбка. В руках он держит… журавлиное перо. То самое.

И надпись на обороте, выведенная чёрными, теперь выцветшими чернилами: «Дёнька. Хранитель. 1998 г.».

Что-то в груди у Дениса сжалось, затрещало, будто лёд на реке под тяжестью. Он не помнил, чтобы эту фотографию делали. Но он помнил тот день. День, когда дед назвал его «хранителем». И он верил в это всей душой.

– Я не выброшу, – хрипло сказал он.

Ерофей махнул рукой, будто это не имело значения. Он снова сел, уставший.

– Зачем приехал-то, по-настоящему? Не для больницы. Ты же не дурак. Видишь – конец близок. И деревне, и мне. Зачем все это?

Денис долго смотрел на фотографию в своих, теперь таких чужих, руках.

– Не знаю, – честно признался он. – Может, хотел доказать… самому себе. Что я не совсем… что я могу что-то исправить.

– Не исправить, – тихо сказал Ерофей. – Закрыть. Как папку с делами. Поставить на полку и забыть. Удобно.

Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном завывает поднимающийся ветер. Предвестник метели.

– А я не хочу забывать, – вдруг вырвалось у Дениса. Он сам удивился своим словам.

– Поздно, – был ответ. Спокойный, как приговор. – Ты уже забыл. Ты забыл язык ветра. Забыл следы на мху. Забыл, как пахнет болото перед грозой. Тебе остались картинки. Как эта вот.

Он показал подбородком на фотографию. И впервые в его голосе прозвучало нечто, кроме усталости. Скорбь. Тихая, беззвучная, как первый снег, падающий на могилу.

– Уезжай, Денис. Езжай в свою Москву. Живи. Забудь про эту рухлядь. Про этот холод. Про меня. Тебе здесь делать нечего. Ты уже отзвонил свое.

Денис поднял голову. Он смотрел на этого старика, который был последним щитом между ним и окончательным забвением его собственного детства, его корней. И он понимал, что должен сказать. Сказать то, что копилось все эти годы под слоями карьерных достижений, ипотечных договоров и дорогого виски.

– Я не для того, чтобы что-то закрыть, – сказал он медленно, подбирая слова, как тяжёлые камни. – Я приехал… потому что мне некуда больше возвращаться. Нигде. Ни в одной квартире, ни в одном офисе нет такого угла, где бы я чувствовал… что это моё. По-настоящему моё. А здесь… здесь оно было. И я его продал. И ты прав. Я – предатель.

Он выдохнул. Признание, вырвавшееся наружу, обожгло, но и освободило.

– И я не прошу прощения. Я знаю, его не будет. Я просто… я хочу побыть здесь. Пока… пока ещё можно. Пока ты ещё здесь.

Ерофей слушал его, не двигаясь. Его лицо оставалось каменным. Но что-то в его взгляде, в напряжении плеч, изменилось. Будто каменная скорлупа дала тончайшую трещину.

Он не сказал «оставайся». Он не сказал «прощаю». Он молчал. Долго. Потом повернулся лицом к печи, к холодной, чёрной пасти топки.

– Дров на крыльце есть чуть, – произнёс он глухо. – Принеси. И снег с крыши сбрось завтра, а то прогнёт. Не нанимал я тебя, сам справлюсь, коли что.

Это не было приглашением. Это было испытанием. Поручением. Первым за двадцать лет.

Денис кивнул, молча встал. Он положил старую фотографию в кармен, аккуратно, будто это была хрупкая икона. Потом надел пальто и вышел в сени, навстречу набирающему силу ветру и первой, колкой снежной крупе.

Он шёл к поленнице, и снег бил ему в лицо, таял на щеках, смешиваясь с чем-то солёным и горячим, что текло из глаз. Он не знал, что будет дальше. Но он знал, что сейчас ему нужно принести дров. И сбросить снег с крыши, но это уже завтра.

Это было мало. Это было ничто. Но для него, впервые за долгие годы, это было – дело. Его дело. Здесь. Действительно важное дело.