Читать книгу Журавлиный клин - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Утро пришло серое и нерешительное. Морозец сковал грязь в колючую, неровную корку. Денис вышел из машины, где провёл беспокойную ночь в тесноте и холоде, спасаясь в кресле водителя, укрывшись собственным пальто. Машину не заводил, ему казалось, что это осквернит окружающую тишину и потревожит духов. В дом к деду идти не посмел. Теперь он стоял, похрустывая заиндевевшей травой под ногами, и смотрел на Усть-Тайменку при дневном свете.

Днём она выглядела ещё печальнее. Без теней и тумана, скрадывающих развалины, запустение предстало во всей своей наготе. Крыши, просевшие внутрь. Поваленные заборы. Заброшенный колодец с оборванным ведром, застывшим в бездонной его пасти. Он пошёл по той самой Проселочной, и ноги сами понесли его мимо призраков его детства. Вот дом Гавриловых, где жил его друг Стёпа. Окна заколочены фанерой, на крыльце – гора пустых бутылок. Школа, одноэтажный барак, где Марья Петровна ставила ему пятёрки по чтению. Теперь там не осталось ничего, только чёрные глазницы, а на покосившейся двери кто-то намалевал короткое слово.

Он дошёл до конца улицы, где она упиралась в поле, заросшее бурьяном и молодыми ёлочками. И тут увидел дым. Не из трубы Ерофея, а сбоку, из-за развалин бывшей конюшни. Тонкая, жидкая струйка, едва различимая на фоне неба.

Он свернул с дороги, обходя заросли крапивы, и вышел к небольшому, относительно целому дому. Дом был низенький, почерневший, но с целыми стеклами, занавешенными ситцем. Во дворе, несмотря на мороз, стояли два улья, укрытые старыми ватниками, и висела пустая, но аккуратно сколоченная клетка для кроликов. Жизнь. Пусть еле теплящаяся, но жизнь.

Он постучал в дверь, обитую потрескавшимся дерматином. Из-за неё донёсся шаркающий шаг, щелчок засова.

– Кто там? – голос старушечий, но крепкий, без дрожи.

Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показалось морщинистое лицо с острыми, как у птицы, чертами.

– Я… Денис. Ерофея внук, – сказал он, чувствуя неловкость.

Цепочку сняли. Дверь распахнулась, выпустив волну жара от печки и густой запах сушёной мяты, хлеба и чего-то лекарственного.

– Заходи, заходи, чего на пороге торчишь, – засуетилась баба Валя. Она была маленькая, согбенная, но двигалась резво. – Сперва думала, ты вчера укатил. Слышала, как поругались. Стены тут тонкие, да тишина эта еще – всё слышно.

Денис вошёл в крохотную, но удивительно уютную горницу. Всё блестело чистотой, на столе – вышитая скатерть, на полке – стопка книг в одинаковых переплётах, и несколько фотографий в рамках. На одной из них – молодой, суровый мужчина в военной форме и она, Валя, с длинной косой и смеющимися глазами.

– Садись, гостюшка. Чаю? Самоварчик у меня хоть и электрический, а дух держит.

Денис молча кивнул, снял пальто, повесил на спинку стула. Он чувствовал себя здесь почти так же неловко, как и у деда, но по другой причине. Здесь была жизнь, обустроенная вопреки всему. И это заставляло его собственную блестящую пустоту ощущаться особенно остро.

Баба Валя налила чаю в толстые фарфоровые чашки с позолотой. Пахло иван-чаем.

– Ну как он? – спросила она, присаживаясь напротив и пристально глядя на него.

– Кто? Дед? – Денис поморщился. – Упрямый. Как… как всегда.

– А ты ждал, что он тебе ковровую дорожку постелет? – старуха фыркнула. – Ты не сынок его пропавший, ты внук уехавший. Это разница.

Она говорила прямо, без церемоний, и в этой прямоте была какая-то странная правда.

– Я хотел помочь. Увезти. В клинику.

– Кли-ни-ку, – растянула она, делая ударение на «и», как на чём-то диковинном. – Он там сдохнет за день. От тоски. Он тут, как дерево. Корни его тут, в этой земле, в болоте этом. Вырвешь с корнем – завянет.

– Но здесь же ничего нет! – не удержался Денис. – Вы… вы одна, наверное, остались?

– Одна, – подтвердила Валя, отхлебнув чаю. – Да я и не из Тайменских. Я с севера, за мужем сюда приехала. Все разъехались, кто помер. А я… куда мне? Дом тут, могила мужа на бугорке. Я тут и доживу. А Ерофей – он последний коренной. Последний, кто помнит, какая тут жизнь кипела. Лет сто назад, да. Когда и колхоз был, и молокозавод, и свадьбы играли так, что на три деревни слышно было. Он – как та летопись, которую уже никто не читает, но выбросить жалко.

Она помолчала, глядя в своё чайное отражение.

– Он за тебя, знаешь ли, жизнь положил, – сказала она вдруг тихо, как будто опасаясь, что стены и правда услышат.

Денис замер с чашкой в руке.

– Что?

– А ты не знал, – не спросила, а констатировала она. – Ну, конечно. Он ж не хвастун. После того как вы с мамкой укатили… года через два, наверное… приехали сюда люди. Не наши. На джипах, в камуфляже. Охотники. За стерхами приехали. Красная книга, птица редкая, а у каких-то богачей на чучело или в частный зверинец охота всегда есть. Денег много сулили. Ерофей их послал куда подальше. Дверью им чуть носы не прищемил. Ну, они, видать, обозлились. Или просто по-хамски жить привыкли. Ночью подожгли.

Денис почувствовал, как у него похолодели пальцы.

– Подожгли? Этот дом?

– Этот самый. Благо, ветра не было, а то бы всё село выгорело. Я проснулась от воя. Это Чонгар выл, пёс его. Выбежала – а у Ерофея вовсю полыхает. Чонгар в сенях бьётся, не выбегает, не может. Ерофей обратно кинулся, за псом. Еле выволок его, весь уже пламем опалённый. А тут и мы, кто оставался, подоспели, водой из колодца заливать давай. Потушили. Сени погорели сильно, крыше досталось тоже хорошо.

Денис слушал, не дыша. В голове мелькали картинки: пламя, бьющее в ночное небо, вой собаки, силуэт старика в огненном зареве.

– И что… эти люди? Их нашли?

Баба Валя горько усмехнулась.

– Какое! Следы от колёс – и те дождем размыло, осень начиналась уже. Милиция из райцентра приезжала, бумажку какую-то составила, да и уехала. Сказали: «Сам виноват, с подозрительными связываться не надо». А Ерофей… он после того пожара будто в себя пришёл. Не сломался. Наоборот. Отстроил, что сгорело, сам, почти без помощи. И никуда не уехал. Только замкнулся ещё больше. И знаешь, что самое обидное?

Она посмотрела на Дениса так, что ему захотелось провалиться сквозь землю.

– Он тебе ни строчки не написал. Ни звонка. Я ему говорю: «Позови Дениску, помощь нужна!». А он: «Не надо. Пусть живёт своей жизнью. А я… я свою уже отжил. Не буду ему обузой»».

В горнице стало тихо. Только тикали большие настенные часы с маятником. Тик-так. Тик-так. Отмеряли время, которое Денис провёл в своём успешном мирке, пока его дед оборонял последний рубеж в одиночку.

«Не для чего больше», – вспомнились ему слова деда на болоте, сказанные, как он думал, журавлям. Теперь он понимал – они были сказаны ему.

– Он тебя не простил, – тихо сказала баба Валя, но уже без упрёка, с какой-то бесконечной усталостью. – Не за отъезд. А за то, что ты продал свою часть. Землю, дом. Для него это… это как отречение. А пожар этот… он его принял как расплату. За тебя. Мол, внук согрешил, а деду и отвечать.

Денис встал. Ему было невыносимо сидеть. Он подошёл к окну, глядя на унылый пейзаж. Стыд был таким едким, таким физическим, что хотелось выть. Он приехал с барской милостью – спасать. А оказалось, его уже давно спасли. Ценой почти что жизни. И даже не сказали ему об этом, чтобы не обременять.

– Что же мне теперь делать? – спросил он, не оборачиваясь, и в голосе его прозвучала беспомощность, которой не было даже в семь лет на том болоте.

– А хто ж его знает, внучок, – вздохнула баба Валя. – Может, просто побыть. Не делом заниматься, а просто… побыть. Может, он тебе ещё что скажет. А может, и нет. Он скоро уйдёт. Чует это. И клин последний уже улетел. Знак это.

Денис кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он взял своё пальто, накинул его.

– Спасибо за чай, – пробормотал он.

– Заходи, коли что, – проводила его Валя. – Я всегда тут.

Он вышел на холодный воздух, и он показался ему ещё ледянее, чем утром. Он шёл обратно к дедову дому, и теперь смотрел на него другими глазами. Не на упрямый бастион, а на израненную крепость, которая выстояла в одиночку. И в которой ему теперь не было места.