Читать книгу Бриллиантовый снег - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Единственный плод, даруемый человеком этому миру, это его дети — познавшие пчел. Не каждое дерево цветет, и не каждый цветок становится плодом. Есть плоды несущие жизнь, и есть те — что приносят яд. Но все плоды полезны, потому что пчелы благословили их. Бесполезны лишь цветы не давшие плода. Их красота эфемерна. Они лишь красивые образы, фантомы, так и не ставшие телами.

Садовник никогда не взращивает плоды. Ему нужны лишь овощи и фрукты. Он выхаживает цветы, чтобы срезать их. Его продукты получаются такими как необходимо ему, для собственной выгоды. Он не умеет созидать жизнь плодов, потому что он хочет создавать сам. Плод не нуждается в садовнике. Его взращивает природа, безвозмездно, и он становится полезным сам по себе.

Пчелы приходящие к детям, это их мечты. Сны, которые прилетают к ним и дарят фантазии. Только они пробуждают веру в отсутствие границ. Кажется невероятным, что цветок преображается в плод совершенно не похожий на него. И эта метаморфоза, случается благодаря пчелам.

Однажды я встретил грустного архитектора. Он мечтал быть архитектором с детства, и положил всю свою жизнь на изучение этой профессии. Но его мечта не сбылась.

— Почему ты грустишь? — спросил его я.

— Они разучили меня мечтать! — ответил он. — Стандарты убивают искусство. Меня научили чертить под линейку и отобрали кисти. А что можно создать под линейку? Идеальные квадраты и углы. Муза не посещает поклонников правил, она ходит в развивающихся одеждах и шепчет на ухо летним утренним бризом. Она целует туманом, спустившимся с вечерних гор. Течет слезами из глаз, которые невозможно отвести от солнца идущего на закат в горящие от него облака. Муза не ходит по ровным коридорам пыльных библиотек, она боится стеклянных взглядов умирающих детских умов, которые сами превращаются в библиотеки.

И я понял, этого архитектора вырастили садовники. Они научили его проектировать отдельные здания и ровные улицы. Но отогнали пчел, которые бы смогли научить его создавать мир. Он стал хорошо продаваемым продуктом. Но так и не стал плодом приносящим пользу.

Сложнее всего тем, кто видел пчел, кто чувствовал всю мощь вдохновения, и ушел к садовникам. Они научили его видеть границы. Они научили его видеть мертвое. Жизнь не имеет границ. Но кто задумывается о смерти — создает границы жизни, ограничивает скобками свое существование.

Садовники всегда подрезают ветки, которые пытаются вырваться из упорядоченного. Они стандартизировали все; деревья, время полива, размеры овощей, фруктов и цветов. И всему назначили свою цену. И они не понимают детей, которые не знают цен, им нравятся сами цветы и фрукты. Им не интересны стандартные яблоки. Они бегают за садовником в саду и кричат, — покажи нам необычное яблоко, то что больше других, — а он сердито смотрит на них, и велит замолчать. Он говорит им что они еще маленькие и ничего не понимают. Но на самом деле он просто боится вспомнить что и сам был таким. Он не хочет вспоминать свои сны. Он просто хочет разложить все яблоки по коробкам, и его цель вырастить все их одного размера, соответствующего стандарту коробки и цвета необходимого заказчику.

Он думает что он так живет, хотя он просто ждет своей смерти, и ходит в храм для того что бы удостоиться жизни в новом мире. Ведь эта жизнь для него уже потеряна, каждый день его превратился в один и тот же день, они стали соответствовать стандарту расписания его работы. Его дни кропотливо уложены в коробку, бок о бок, похожие друг на друга как один. Можно легко сократить его жизнь, до одного единственного яблока не причинив никакого вреда разнообразию его жизни. Измениться лишь масса дней, количество однообразных дней жизни превращающихся в такие же однообразные яблоки. А по выходным он ходит в храм, где его совершенно точно уверили в том, что настоящая жизнь будет потом, после смерти. Но он уже — мертв, его не интересует ничего кроме урожая и дня, когда ангелы сопроводят его в его невероятную, новую жизнь.

В моем поселении был такой храм. Я любил приходить туда на вечернюю службу. Там красиво пели, голоса разносились по всем уголкам с магическим тембром, пробирающим до мурашек. А еще мне нравился свет солнца проходившего внутрь через главную розетку. Лучи преломлялись в разноцветных витражах и заливали храм сверхъестественным радужным светом. Храм наполнялся таинством. Это происходило на закате, и все вечерние службы назначались на это время. А в выходные, службы проходили строго в то самое время, когда с рассветом солнце проникало в храм через круглое окошко над входом в него. Окно было прозрачным, без цветных витражей, и свет, освещающий спины людей девственно белым светом, будто приходил к ним из того самого, нового мира. Он украдкой, сзади подглядывал за ними создавая совершенно блаженное ощущение присутствия нового царства и взгляда бога, ожидающего их смерти. Это был самый величественный сад из всех мне знакомых. Его главный садовник выращивал особые цветы. Звук и свет храма очень помогали ему в этом.

Этот храм, так гениально построенный по сторонам света, храм способный улавливать неуловимое солнце, храм который оживал, отражая собой звуки нот и голосов — построил не садовник, а архитектор которого воспитали пчелы. Но заказал этот храм, садовник, для выращивания в нем красивых цветов, и пчелы обучившие однажды садовника, не допускались в сей сад превращая это творение в парадоксальный обман нашего поселения. Теперь садовник мог выращивать в нем прекрасные цветы, а я приходил туда, чтобы видеть преображение мира в глазах мастера. Архитектор нарисовал свои сны, и храм стал его метаморфозой. Но этим плодом владели черви и он медленно гнил не давая миру той пользы для которой был создан. Садовник плотно скрывал метаморфозу храма, за ширмой пренебрежения к человеческому развитию. Он учил кротости и страху перед невидимым величием, показывая величие храма. Он учил людей становиться на колени и приклонять молчаливые головы. Словно голубые колокольчики засыпающие на закате в ухоженной клумбе, сидели они, покачиваясь из стороны в сторону под монотонную молитву их садовника, заменившего им настоящее солнце.

Однажды я спросил садовника. — Для чего вы собираете пожертвования? Вы будете строить на эти деньги новый эдем, облагораживать наше поселение, освещая и показывая пастве красоту нашего мира?

— Нет! — Возмущённо ответил мне пастырь — Наш мир уродлив и скуп и цель этого грешного мира — оставаться таковым. Мы должны заслужить возможность попасть в эдем перенося страдания этого мира, а не наслаждаясь им, и работая сложно жертвовать свои деньги на нашу просветительскую деятельность, на книги и оплату труда наших учителей.

— И вашего труда тоже?

Он почему-то сильно покраснел и слегка раздулся от напыщенности. Я вовсе не хотел его пристыдить, но видимо мой вопрос задел его за остатки совести. Он выдавил из себя тихое да, садясь в роскошную карету и пара ухоженных лошадей с вычесанными, атласными гривами потянула её прочь. Он жил в огромном доме, самом большом в нашем поселении. Его дом не выглядел домом тяжело работающего мученика, наверное он решил что уже заслужил жизни в райских кущах и не стал ждать смерти чтобы попасть туда. Личный пример точно не являлся частью его просвещения.

Великая книга, учила жителей поселения о давнем пошлом, и о грядущем будущем, в настоящем же не было ни малейшего смысла. Словно в длинной очереди к странной двери, стояли люди неподвижно ожидая своего часа войти в неё, никому было не известно что за ней, но раз очередь была большой, стало быть за ней было нечто стоящее. В очереди ходили слухи что там новая, светлая жизнь, несравнимая с нынешней — скучной и убогой, ведь все кто проходил в эту заветную дверь, оставались там и не возвращались обратно. Каждый раз когда кто-то входил в неё, вся очередь продвигалась на шаг вперёд и их нетерпение возрастало. И чем дольше люди пробыли в этой очереди, тем сильнее они убеждали остальных в ожидаемых благах, тем ярче описывали они свет исходящий из двери стоящим за ними людям, и конечно же никто и не подумывал о том, чтобы выйти из этой благословенной всеми очереди. В этом смысле, книга всегда казалась мне странной и бессмысленной, она отвечала на все вопросы прошлого и будущего, и не отвечала ни на один о настоящем. Но людей она завораживала этой своей загадочностью и невнятностью. Я не понимал, зачем мне знать кто и зачем сотворил вселенную. Для меня этот вопрос был так же нелеп как вопрос о том, где рождается ветер или где рождается волна и зачем нужны ветер, волна и пролетающие надо мной облака. Я просто жил с сердцем полным счастья от красоты этого мира, я любил то — что меня окружало, и мне дела не было до того что мне было неведомо. Остальные же люди, были ослеплены светом той самой двери, они не хотели видеть красоту настоящего, им было неинтересно смотреть в том направлении куда указывала моя рука, они лишь хватали меня за неё и всё время пытались поставить меня в свою очередь, им было интересно лишь ожидание получения обещаного. Я был жив сейчас, они же умертвили себя для того, чтобы жить после смерти.