Читать книгу Порог - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3

– Прошу всех садиться, – уставший судья с белоснежными кудрями небрежно бросил перед собой пачку бумаг.

Зал послушно заскрипел стульями. В воздухе висела пыль, подсвечиваемая косыми лучами из зарешечённых окон. Воцарилась тишина, которую разрывал лишь звук перелистываемой судьёй бумаги.

– Итак. Слушается дело о преступлении против нарратива. Подсудимый: писатель, тридцати двух лет отроду, познавший зависимость, тюремное заключение, трагедию с сыном, несчастную любовь и почти весь арсенал бед, положенных будущему литератору. Молодой, амбициозный, часто не успевающий в своём литературном мастерстве за широтой своего замысла. В кругах коллег – фигура спорная: одни видят в нём раннего гения, другие презирают как дилетанта. Свободолюбив. Эмоционален. Самоуверен. Любит нарушать читательские ожидания самым прямолинейным образом. Сторона обвинения, вам слово.

Самодовольную улыбку с лица прокурора, казалось, было невозможно стереть. В уголке его рта белела слюна, которую он то и дело сглатывал от возбуждения. Идеально выглаженный костюм, зализанные назад волосы, ослепительно белая (похоже, даже новая) рубашка. Всем своим видом он давал понять, что сегодня пришёл выиграть дело.

– Ваша честь, – разрезал он тишину своим мерзким высоким голоском. – Данный, как он смеет себя называть, писатель обвиняется в умышленном, я даже скажу больше, злонамеренном нарушении «Правила трёх единств». Своим деянием, – он взял в руки томик Аристотеля как дубинку, – подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения…

– Я протестую, Ваша честь, – вскочил с места адвокат. – Обвинение не может утверждать, что мой подзащитный сделал это умышленно.

– Протест отклонён, – без единой эмоции стукнул молоточком судья. – Продолжайте, – кивнул он прокурору.

– Так вот, – засиял тот. – Своим деянием подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения. Он посягнул на изменение реальности. Убив своего героя, он лишил его всякой возможности завершить сюжетную арку. Подобные действия считаются тяжким преступлением против нарратива, ведь они оставляют за собой сюжетную дыру такого масштаба, которая затрагивает и наш реальный мир вне произведения. Подумайте сами: наш подсудимый создал героя. С трагическим прошлым. Дал ему надежду на искупление. И бросил его ко всем чертям, убив буквально на полуслове! Он убил его как… Как… Я… Боюсь, я даже не могу подобрать для этого слов, Ваша честь! Что мы имеем в итоге? Это ведь не просто разрушенная композиция. Кто-то, прочитав это, впадёт в депрессию, обнаружив в незавершённой судьбе героя точь-в-точь свою собственную. Кто-то разочаруется в силе искупления, ведь если автор его отменил, значит его и не бывало. А кто-то может и вовсе, прости Господи, передумать выпускать свою первую книгу, ибо незакрытая сюжетная арка, как проклятие, ищет себе новое воплощение в реальном мире. Это не просто авторская ошибка. Это литературный терроризм! Я закончил.

Судья медленно перевёл взгляд в сторону адвоката.

– Сторона защиты, вам слово.

– Спасибо, Ваша честь. – Его стол был завален не аккуратно подшитыми папками, как у прокурора, а грудой испещрённых пометками листов, выписками из книг и смятыми черновиками. Адвокат встал и поправил свои круглые очки в тонкой оправе. – Уважаемый суд. Ключевое заблуждение обвинителя состоит в том, что он считает подобный литературный приём поломкой сюжетной арки. Однако правда заключается в другом. Мой подзащитный не ломал арку. Он её освободил. Дал читателю самое важное: свободу выбора. Пространство для размышления. Что более преступно: законченная предсказуемая история или право на неопределённость, которое есть у каждого в этом зале и у каждого читателя этого произведения? По сути, всё происходящее здесь и сейчас – это не суд над писателем, а осуждение самой возможности альтернативного финала. Только и всего. У меня всё, ваша честь.

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Побледневший парень с трудом встал. Пиджак, позаимствованный для суда, висел на нем мешком, только подчёркивая его худобу. От заявленной в начале заседания самоуверенности не осталось и следа. Казалось, он с трудом сдерживает тремор рук, изо всех сил сжимая побелевшими пальцами карандаш.

– Ваша честь, – начал он дрогнувшим голосом. – На протяжении всего заседания меня пытаются уличить в каких-то осознанных действиях. Прокурор – в преступлении против нарратива, адвокат – в освобождении сюжетной арки… Но я всего лишь писатель… Я просто пишу как… Как… Я…

Он начал задыхаться. В следующую секунду карандаш в его руках хрустнул.

– Воды!!! – завопил адвокат, увидев, как писатель безжизненно падает на пол.

Но было поздно. Жизнь сбежала из хрупкого тела, не оставив врачам шанса на спасение.

* * *

С тех пор прошло много лет. Суд литературных преступлений после того случая закрылся. Навсегда. Писателей больше не судят. И пожалуй, это к лучшему.