Читать книгу Порог - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

В который раз он был тут? Уже и не счесть. Было ощущение, что Виталий никогда и не покидал этого кладбища. Словно всегда тут был. И всегда будет.

Сжимая в руке розу, он почувствовал, как шипы прокололи кожу. Тонкая алая струйка засочилась сквозь пальцы. Было не больно. Словно это была чужая рука. В напоминание о том, что это всё-таки его конечность, она стала скользкой, а потом липкой.

Ворона в очередной раз пролетела над могильным камнем, тихо прошелестев крыльями, и ушла выписывать новый вираж. Тихое карканье доносилось как будто издалека. Ничего другого и слышно не было. Давящая тишина моментами становилась настолько громкой, что казалось, будто он в вакууме.

Временами эту тишину прерывал тихий треск из-под земли. Скорее даже рокот. Что-то внутри шевелилось. Это была лава. В некоторых местах земля треснула, и оттуда доносился резкий запах серы и минералов.

Рядом стояло высохшее дерево. Острые иглы на месте отломанной ветви словно вытягивались вперёд, в попытке до него дотянуться. Казалось, что они хотят проткнуть его насквозь, безжалостно пригвоздив к этой сырой кладбищенской земле.

Вкус железа и холода во рту сменил вкус тёплой, солёной слезы.

Виталий сделал два шага к надгробию. Земля под ногами была мягкой, рыхлой. Обувь слегка проваливалась.

Он отряхнул пыль и мелкую каменную крошку с могильной плиты. Она была уже старой. Сколько лет прошло с той аварии? Виталий даже не помнил.

Он запрокинул голову, устремив свой взгляд к безобразно звёздному небу.

– Это должен быть я. Ты меня слышишь? Это я должен был умереть. Я должен был быть трезв в ту ночь! Я должен был быть за рулём!

Он закрыл глаза. Две слезы синхронно выкатились, через доли секунды слетев с подбородка. В попытке вспомнить её лицо, он обратился в ворона.

Та самая трасса. Он уже не стоит на земле, а бесшумно разрезает крыльями тьму. Вот она. Внизу. Их машина. Перекрёсток. Слева мчатся на огромной скорости. Нет. Не-е-т!!!

Рассыпавшись перьями в ночь, он вновь очнулся на её могиле.

– Я должен был выбрать другую дорогу. Другую. Ты меня слышишь вообще? Я больше не могу сюда приходить. Прости. Прости меня за всё, любимая. Я понимаю, как глупы мои извинения. Как нелепо звучит каждое моё слово. Эти слова ничто. Но это всё! Это всё, ты слышишь?! Это всё, что я могу тебе дать!!! – его крик унёсся прочь, не оставив за собой даже эха.

Где-то в небе несколько звёзд моргнули, как бы намекая, что за ними кто-то есть.

– Бог! Бог, Вселенная, Иисус! Вы, там, наверху! Вы меня слышите?! Будьте вы прокляты, боги! Горите в аду! Я ненавижу вас! Ненавижу!!! Вы бесполезны и ничтожны, как и всё, что вы создали!

Приступ удушья начал его парализовывать. Сделав несколько глубоких вдохов, он снова заговорил, но уже тише.

« – А помнишь, как мы ездили в Крым? Ты помнишь? Как унесло твои кеды в море? И домой ты возвращалась босиком. А потом ты порезала ногу, и я нёс тебя на руках, ты же помнишь? У меня два дня ещё руки болели. А ты обижалась на меня. Говорила, что у меня руки болят, потому что ты толстая. Ну, какая же ты толстая, девочка моя…

– Иногда мне кажется, что я вижу тебя. Чувствую твои объятья. Словно ты не отпускаешь меня. – Виталий обнял пустоту перед собой, но руки безвольно соскочили обратно вниз. Он поправил её невидимую прядь волос и прислонил губы к её голове, чуть выше лба.

– Мне нужно уйти, ты понимаешь? Я не хочу этого. Нет. Я не уйду. Это будет предательством, да? – почти шёпотом продолжил он. – Я никуда не уйду, любимая. Расскажи, что ты там видишь? Там есть свет? А меня ты видишь? Настя! Да ответь ты хоть что-нибудь!!! На-астя-я-я!!! – Виталий вновь сорвался на крик, упал на колени и, изогнувшись в конвульсии, упёрся головой в землю. – Я прошу тебя… прошу… – навзрыд продолжал он, – скажи… скажи хоть что-нибудь. Подай хоть какой-нибудь знак. Хотя бы один. Умоляю…

– Нет. Так не должно быть. Так не должно бы-ы-ы-ыть!!!» – в бреду он начал ползать на коленях, хватать окровавленными руками сырую землю и засыпать трещины с магмой. Он рвал на себе одежду, пытался заткнуть эти щели, но старания были тщетны: всё лишь проваливалось вниз, сгорая там мелкими вспышками.

Обессилев, он снова схватил несчастную розу и приполз обратно к могиле.

– Я принёс тебе цветок. Это последний, Настя. Я устал. Я больше так не могу. Он, конечно, завянет, как и всё в этом мире. Он проколол мне руку, ты видишь? Это всё. Я больше не могу приходить сюда, Настя. Прости меня. Прости за всё. Если сможешь…

Он лёг на землю рядом с могилой и раскинул руки в стороны, предоставив возможность острым ветвям дотянуться прямо до сердца.

Луна висела сверху огромным ледяным диском, заливая всё вокруг своим болезненно-бедным светом. Лава наконец прорвалась из трещин наружу и начала медленно расползаться в стороны, беспощадно сжигая всё на своём пути. Но ему было уже плевать. Ворона продолжала настойчиво каркать. В какой-то момент её крик стал ритмичным.

* * *

Кар! – дзы-ы-ы-ынь – кар! – дзы-ы-ы-ынь – дзы-ы-ы-ынь!

– Да возьмите кто-нибудь этот чёртов телефон!

– Алло! Психиатрия! Доктора нет. В понедельник звоните. До свидания!

Дверь палаты распахнулась.

– Господи! Люба! Ты, начерта, ему розу дала? Он же жмякает эти цветы постоянно! Я ж говорила вам: какие угодно, кроме роз! Иди сюда! Посмотри, у него вся рука в кровище! Не ты дала? Брешешь, небось, опять. А кто? Верка, что ли, собака старая. Лучше бы полы мыть научилась. Одни разводы. Батюшки! Он встаёт, кажется. Девочки!!! Сюда!!! Тише. Тише, родненький. Садись вот так. Сейчас мы тебя вылечим. Укольчик маленький сделаем, и всё будет хорошо…

* * *

– Так, Надежда Степановна. Он сел, и что? Что-то говорил?

– Так почти ничего, Савёл Софроныч. Что-то несвязное. Обрывками. Ну так мы мужа Любкиного позвали. Он же у ней художник. Так вот он и нарисовал это по его бредням, – она протянула доктору свернутый в трубочку альбомный лист, который всё это время держала в руках.

Савёл Софроныч внимательно разглядел необычный рисунок в мрачных тонах.

« – Очень интересно, Надежда Степановна, – разорвал он тишину спустя десять минут внимательного изучения. – Очень интересно, но зато понятно. Вот смотрите…

– Ворон – это как бы его внутренний голос. Наверняка он не затыкался в его видениях. Бесконечно кружил над ним, как и его чувство вины.

– Камень могильный. Проекция его состояния. Он уж сколько пролежал у нас как мёртвый камень.

– Дерево сухое. Как символ угасающей жизни. Это из него вытекли все жизненные соки, как из этого дерева.

– Девушка его как привидение… Не думаю, что он её видел. Хотел видеть, разговаривал с ней – да. Но не видел.

– А вот эти трещинки с магмой в земле… Это самое интересное, Надежда Степановна. Это его состояние. Истерика, ярость, шизофрения, агония… Бесконечная боль, которую он спрятал под этим вымышленным кладбищем. Адские муки, которые вот-вот прорвутся наружу. Потрясающе. Здорово придумали с художником,» – сказал доктор, отложив наконец лист в сторону.

– Так у вас же научилась, Савёл Софроныч, – смущённо опустила глаза Надежда Степановна.

– И роза… Это гениально. Она в его мире тоже есть, вы видите? Кто ему розу дал?

– Так мы всё время ему цветок какой-нибудь в руку подкладывали. Остальное он выкидывал. А цветок сжимал всегда…

– Роза… – психиатр встал со своего кресла и развернулся к окну. – Возможно, она его и вернул. Возможно…

* * *

(спустя 3 года)

– Надежда Степановна, принесите мне истории болезни последних трёх новеньких, пожалуйста, – сказал Савёл Софроныч в трубку и со звоном кинул её обратно на аппарат.

Через минуту она зашла в кабинет в обнимку с толстыми папками.

– Ой, доктор, кого я видела сегодня…

– И кого же? – поднял брови врач, не отрывая глаз от бумаг. – Вы присаживайтесь, не стойте.

Уложив аккуратно папки на край стола, она плюхнулась на диван.

– Сестру видела. Виталика того, помните?

– Не припоминаю… – безучастно ответил Савёл Софроныч, продолжая изучать чью-то карточку.

– Да, лежал у нас. Года три назад. Ни живой ни мёртвый. Розу ещё пожмякал и в себя пришёл.

Доктор поднял глаза.

– Да, помню. Пролежал у нас потом ещё полгодика, и выписали мы его. На поправку пошёл. А что с ним?

– Говорит она: лучше б помер. Не живой совсем. Вроде ходит. Работает. Ест, пьёт. А не живой, говорит. Назад просит, чтоб положили.

Доктор пристально смотрел на неё и молчал.

– Не можем мы, Надежда Степановна, – начал он после паузы. – Не можем. Здоров он, понимаете? С медицинской точки зрения…

– А на самом деле?

– А на самом деле… Умер он, Надя. Умер. Труп он ходячий. И всё в нём угасло. И любовь. И вера. И даже надежда. Не телом умер. Душа его погибла. И не лечится это. Никак.