Читать книгу О чем думает рыбка? - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Это случилось на рассвете, когда вода еще не прогрелась, а сонные караси только начинали шевелиться в иле. Маленькая серая рыбка плыла по своим утренним делам — просто двигала плавниками, смотрела по сторонам, думала о всяком. И вдруг — удар. Мимо нее, обжигая воду скоростью, пронеслась щука. Пасть щуки распахнулась, и через секунду молоденькая плотичка, которая только что весело гонялась за мошкой, исчезла в этой пасти. Только несколько чешуек медленно опустились на дно, кружась в мутной воде. Рыбка замерла. Плотичка была ей знакома — они иногда встречались у старой коряги, перебрасывались парой фраз о погоде и червяках. Живая, теплая, глуповатая, но вполне безобидная плотичка. А теперь ее нет. Совсем. Просто не стало.

Щука, удовлетворенная завтраком, проплыла мимо, даже не взглянув на нашу рыбку — слишком мелкая добыча, не стоит тратить время. А рыбка осталась висеть в толще воды, и внутри у нее что-то впервые в жизни сжалось в тугой узел.

— Это неправильно, — прошептала она.

Рыбка подплыла к старой коряге, где обычно собирались те, кому нужно было подумать. Там уже сидел пескарь — маленькая усатая рыбка с вечно испуганными глазами.

— Ты видел? — спросила рыбка.

— Видел, — пескарь вздрогнул всем телом. — Каждый день вижу. То одну съедят, то другую.

— Это же несправедливо! — воскликнула рыбка. — Она ничего плохого не сделала. Просто плыла по своим делам. За что ее?

Пескарь посмотрел на нее с удивлением:

— Ты что, с луны упала? Щука ест рыбу — так устроен мир. Она тоже есть хочет.

— Но почему именно эту плотичку? Почему не ту, что толще и глупее? Почему не ту, которая обижала мальков? Почему самую обычную, ни в чем не виноватую?

— А какая разница? — пескарь пожал плавниками. — Щуке все равно, виновата плотичка или нет. Щука хочет есть.

— Вот это и есть несправедливость, — твердо сказала рыбка. — Когда сильный ест слабого просто потому, что он сильный.

— А как должно быть? — спросил пескарь.

Рыбка задумалась.

— Должно быть так, — сказала она после паузы, — чтобы каждый получал по заслугам. Кто хорошо себя вел — того не едят. Кто плохо — того можно. Чтобы был порядок. А не просто — раз, и нету.

Пескарь хотел что-то ответить, но в этот миг над ними пронеслась тень — это цапля шагала по мелководью, высматривая завтрак. Оба рыбки мгновенно зарылись в ил и замерли. Когда опасность миновала, пескарь выбрался первым и сказал:

— Ты предлагаешь, чтобы щука спрашивала у плотички, хорошо она себя вела или плохо? А плотичка, конечно, скажет правду?

— Ну… — растерялась рыбка. — Должен быть кто-то, кто решает.

— Кто?

— Самый мудрый. Самый справедливый.

— А если этот самый мудрый ошибется? — прищурился пескарь. — Или если его подкупят? Или если он сам захочет кого-то съесть?

Рыбка замолчала. Она поняла, что придумать справедливый мир не так просто, как кажется.

Мимо проплывал карась — толстый, важный, с золотистым отливом на боках. Он всегда находил самые жирные места, самые вкусные коряги, самые безопасные укрытия. Другие рыбы завидовали ему, но помалкивали — карась был большим и мог дать сдачи.

— Эй, карась! — окликнула его рыбка. — Можно спросить?

— Спрашивай, — снисходительно разрешил карась, останавливаясь.

— Как ты думаешь, что такое справедливость?

Карась хмыкнул, выпустив облачко пузырей:

— Справедливость? Это когда у каждого есть то, что он заслужил. Я, например, заслужил самый вкусный корм, потому что я умный и сильный. А всякая мелочь пусть довольствуется тем, что осталось.

— Но ты не умнее меня, — возразила рыбка. — И не сильнее. Просто ты родился большим, а я маленькой. Разве это справедливо?

— Судьба, — философски заметил карась. — Кому-то суждено быть большим, кому-то — маленьким. Так устроен мир.

— А если бы мир устроили по справедливости, — не унималась рыбка, — то всем бы доставалось поровну. И большим, и маленьким. Чтобы никто не голодал и никто не объедался.

Карась посмотрел на нее как на сумасшедшую:

— Поровну? Ты представляешь, что будет, если всем давать поровну? Я, который могу съесть десять червяков, получу столько же, сколько ты, которая съешь два? Я буду голодным, а ты лопнешь от обжорства. Это справедливо?

— Ну… — замялась рыбка. — Можно давать не поровну, а по потребностям.

— А кто будет определять мои потребности? — усмехнулся карась. — Ты? Я сам знаю, сколько мне надо. А если мне покажется, что надо больше? Кто скажет, что я вру?

Рыбка поняла, что снова зашла в тупик.

— Ладно, — вздохнула она. — Плыви, карась. Спасибо, что подумал со мной.

Карась важно кивнул и уплыл искать очередной лакомый кусочек. Вечером, когда вода потемнела и суета утихла, к рыбке подплыл старый карп. Он медленно двигался в сумерках, как живое воплощение времени, и остановился рядом, не спрашивая разрешения.

— Слышал, ты опять думаешь, — сказал он.

— Опять, — призналась рыбка. — Теперь о справедливости.

— И что надумала?

— Ничего, — вздохнула она. — Все, что приходит в голову, рассыпается. Если никто никого не ест — щуки умрут с голоду. Если всем поровну — кто-то будет сыт, а кто-то голоден, и это неправильно. Если по заслугам — кто будет судить, что заслужено, а что нет?

Карп помолчал, шевеля усами.

— А ты видела когда-нибудь, как наказывают окуня, который съел чужого малька? — спросил он вдруг.

— Нет, — удивилась рыбка. — А должны?

— В твоем справедливом мире — должны. А в нашем — малек либо успевает уплыть, либо нет. И окунь либо сыт, либо голоден. И это не наказание и не награда. Это просто жизнь.

— Но тогда выходит, что справедливости вообще нет? — расстроилась рыбка.

Карп посмотрел на нее долгим мудрым взглядом:

— А ты посмотри вокруг. Вон там, под корягой, щука съела плотичку. А вчера эту же щуку чуть не поймали люди — она порвала леску и ушла. Сегодня она сыта. Завтра может попасться сама. Где тут справедливость?

— Не знаю, — прошептала рыбка.

— А я тебе скажу, — карп понизил голос. — Справедливость — это когда все возвращается. Не сразу, не так, как ты хочешь, но возвращается. Щука съела плотичку и сама чуть не попалась. Люди не поймали щуку, зато завтра поймают другую. Карась объедается и станет жирным и неповоротливым, и щуке будет легче его съесть. Все связано. Все уравновешивается.

— Но плотичка же не вернется, — возразила рыбка.

— Не вернется, — согласился карп. — Но ее смерть дала жизнь щуке. Щука проживет еще день и, может, сама станет чьей-то едой. Так и течет.

— Это не справедливость, — покачала головой рыбка. — Это просто круговорот.

— А ты думала, справедливость — это что-то другое? — усмехнулся карп. — Справедливость — это и есть устройство мира. Не наше придуманное, а настоящее. В котором все имеет цену и все возвращается на круги своя.

Ночью рыбка не могла уснуть. Она висела в своем темном углу и смотрела на лунные блики, пляшущие на поверхности. Слова карпа не укладывались в голове.

— Если справедливость — это просто устройство мира, — думала она, — то зачем мы вообще о ней говорим? Зачем мучаемся, зачем ищем, зачем плачем о съеденной плотичке?

Она вспомнила, как сама однажды чуть не съела маленького головастика. Он был такой беззащитный, такой глупый, так смешно дергал хвостиком… И она уже открыла рот, но в последний момент что-то остановило ее. Не жалость — жалости она тогда не знала. А что-то другое. Какое-то чувство, что это будет неправильно.

— Почему? — спросила она у темноты. — Почему я не съела его?

Темнота молчала.

— Потому что он маленький? — продолжала рыбка. — Потому что беззащитный? Но я сама маленькая и беззащитная. Меня каждая щука съесть может. И что?

И вдруг ее осенило.

— Я не съела его, потому что он был как я. Потому что я увидела в нем себя. И это чувство — оно и есть справедливость. Не та, что наверху, в устройстве мира. А та, что внутри. Которая говорит: не делай другому того, чего не хочешь себе.

Она вспомнила съеденную плотичку. И поняла: если бы щука могла представить себя на месте плотички — она бы не съела ее. Но щука не может. Щука — это щука. Она устроена иначе.

— Значит, справедливость — это не про щук, — прошептала рыбка. — И не про устройство мира. Это про нас. Про тех, кто может выбирать. Про тех, у кого есть совесть.

Утром к рыбке приплыл молодой окунь. Он был красивый, полосатый, с острыми зубами и наглыми глазами.

— Слышал ты тут про справедливость рассуждаешь? — спросил он напрямую без предисловий.

— Рассуждаю, — подтвердила рыбка.

— И что надумала?

— Что справедливость — это когда сильный не обижает слабого, — сказала рыбка, глядя ему прямо в глаза.

Окунь расхохотался:

— Глупая! Сильный всегда будет обижать слабого. Так устроена природа.

— Природа — да, — согласилась рыбка. — А справедливость — нет! Справедливость — это то, что природу останавливает. То, что внутри говорит: стоп.

— И что же это такое? — усмехнулся окунь.

— Не знаю, как назвать, — призналась рыбка. — Но когда я вчера чуть не съела головастика, я остановилась. Не потому, что боялась. А потому что почувствовала: это неправильно. Он такой же, как я. Только меньше и глупее.

Окунь задумался. Он никогда не останавливался. Никогда не думал о тех, кого ел. Для них не было места в его картине мира.

— И что тебе это дало? — спросил он наконец. — Головастик вырастет и уплывет. Он даже спасибо не скажет.

— Не скажет, — кивнула рыбка. — Но я буду знать, что я не просто плыву по течению инстинктов. Что я выбираю. Что я могу быть лучше, чем моя природа.

Окунь покачал головой и уплыл, бормоча что-то о глупых рыбках, которые упускают еду ради каких-то идей.

А рыбка осталась одна и улыбнулась. Она наконец-то поняла.

Старый карп появился снова, когда солнце уже клонилось к закату.