Читать книгу Традиция У. Шекспира в драматургии П. Б. Шелли - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

В творчестве Перси Биши Шелли существует особая линия преемственности, которая продолжает богатую традицию Шекспира. Самая ранняя поэма Шелли была названа по имени мифологического образа, упомянутого Шекспиром в трагедии «Ромео и Джульетта» (I, 4). Это кельтская королева Маб, которая, по словам Меркуцио и по народным представлениям, способствовала рождению снов. При этом сны в речи Меркуцио есть результат фантазии; и хотя они так же непостоянны, как ветер, но в целом отражают духовные и социальные различия между сновидцами (Меркуцио приводит в пример сны влюбленных, придворных, адвокатов, женщин, священников, воинов). Могущество фантастической царицы, способной навевать самые разнообразные сны, подтолкнуло Шелли к созданию первой философской поэмы «Королева Маб» (1813) с ее глубочайшим социально-политическим анализом английского общества. Известно, что Шелли собирался предпослать этой поэме эпиграф из Шекспира56.

«Современная эклога» Шелли «Розалинда и Елена» (1818) повествует о двух неординарных женщинах, в именах и внутренних качествах которых легко угадываются параллели к некоторым шекспировским героиням, обладающим яркой индивидуальностью и отвагой (в комедиях «Как вам это понравится», «Сон в летнюю ночь», «Все хорошо, что хорошо кончается» и др.). В свою очередь, одна из вершинных поэм Шелли «Адонаис» (1821) в какой-то степени (в связи с выбором одного мифологического сюжета и патетическим воспеванием погибшего юноши) может быть сопоставлена с поэмой Шекспира «Венера и Адонис».

Известно, что в 1814 году Д. Г. Байрон вел журнал, в котором записывал свое отношение к основным политическим событиям времени. Там романтик дал оценку отречению Наполеона и восстановлению французской монархии, комментируя свои неутешительные выводы цитатами из трагедий Шекспира («Гамлет», «Король Лир», «Макбет»)57. В свою очередь, Шелли в письмах, дневниках и статьях также был склонен объяснять важнейшие для него вопросы литературы, семьи и политики вневременными фразами великого елизаветинца. Для точного определения тех пьес Шекспира, которые могли оказать влияние на творчество Шелли, необходимо выяснить, какие из них и в какое время, по какому случаю цитировались романтиком. Итак, особенно важными аспектами, помимо определения заимствованного текста, оказываются название и жанр пьесы, время цитирования и контекст.

В ноябре 1811 года Шелли в письме к Э. Хитченер58 перефразирует одну строку из хроники Шекспира «Генрих VIII». В это же время письмо Шелли к дяде Т. Ч. Медвину, объясняющее печальную необходимость просить деньги взаймы, украшается цитатой из трагедии «Ромео и Джульетта» (V, 1): «Не воля соглашается, а бедность». В книге под названием «История шестинедельной поездки», основанной на общем дневнике и письмах молодой четы Шелли, возникает интересное упоминание шекспировской комедии «Сон в летнюю ночь». Письмо Т. Л. Пикоку от 12 июля 1816 года сообщает о пребывании семьи в окрестностях Женевского озера, где поэт восхищался простором «золотых песков, омытых морем», и красотой туманных вод59. В данном случае Шелли перефразировал реплику Титании из диалога с Обероном, когда царица эльфов спорила с супругом из-за украденного ими ребенка (II, 1). Титания жалуется мужу на его безосновательную ревность, которая мешает эльфам водить хороводы «под свист и песни ветра» на золотом песке. Необходимо вспомнить, что шуточным прозвищем Шелли, а иногда его псевдонимом, было имя «Рыцарь эльфов». В то же время волшебная обстановка озера, описанного в романе Ж. Ж. Руссо «Новая Элоиза», наводила Байрона и Шелли на мысль о счастливой безмятежности, естественной красоте идиллического пейзажа и, вместе с великими комедиями Шекспира, вдохновляла на создание новых литературных шедевров.

В 1817 году Шелли посетил вместе со своим хорошим другом и поэтом Ли Хантом театральную постановку «Ричарда II». По свидетельству Ханта, Шелли во время представления несколько раз повторил особенно понравившуюся ему фразу из хроники: «Давайте сядем наземь и припомним / Предания о смерти королей» (III, 2)60. В апреле 1818 года в Милане Шелли вместе с женой смотрел балет на музыку Россини «Отелло», который «оказался лучшим зрелищем» из тех, что ему довелось видеть, и который, вопреки его ожиданиям, совсем «не оставил тяжелого впечатления»61. В поэме «Строки, написанные среди Евганейских холмов» (октябрь 1818) присутствует четверостишие, в котором восхваляется мощь «божественного Шекспира», наполняющая Эйвон и весь мир светом всезнания (196—199). Этот панегирик включен в поэму для параллели с другим английским писателем, на этот раз современником Шелли, – Д. Г. Байроном.

Известно, что в первом сборнике У. Вордсворта было программное стихотворение о поэтическом вдохновении под названием «Увещеванье и ответ» («Expostulation and reply», 1798), где говорится о необходимости для поэта чутких наблюдений за природой. Стихотворение Шелли о назначении поэта «Увещание» («An Exhortation», 1819), впервые напечатанное вместе с «Освобожденным Прометеем», вероятно, отсылает читателя к реплике Гамлета. На вопрос Клавдия, как тот поживает, принц отвечает ему: «По правде говоря, превосходно, на рационе хамелеонов. Питаюсь воздухом, который битком набит обещаниями. Каплунов так откармливать нельзя…» («Гамлет»; III, 2). Эта фраза сказана накануне «мышеловки», то есть накануне задуманного героем разоблачения преступника, где «универсальный» интеллект62 Гамлета приводит его к постановке собственной пьесы. Л. Е. Пинский убедительно доказал, что произведение можно обозначить как трагедию «разлада между (личным) пониманием и (общественным) состоянием вещей», трагедию «духовного сознания»63.

Среди недавних американских исследований творчества Шелли можно обнаружить некоторые рассуждения и на тему Гамлета-хамелеона. Во-первых, это статья Г. К. Бланка «Гамлет, Шелли и питающийся воздухом Хамелеон»64, а во-вторых, доклад Д. Тэтчера «Хамелеоны Шекспира и Шелли»65. Однако нижеизложенные выводы о шекспировской традиции были сделаны независимо от более ранних статей, а совпадение тем подтверждает их значимость и актуальность. В финале первой драмы Шелли «Освобожденный Прометей» Луна говорит счастливой, «братской» Земле, что теперь она «впивает от чувства и вида [ее] / Красу, величие и мощь» (IV, 481—487). К. Чемен перевел этот фрагмент пьесы достаточно близко к оригиналу: «И блеск и силу обретаю, / Когда твой свет в себя впиваю; / Как отрок иль хамелеон, / Впиваю то, что видит он; / И как фиалка сквозь траву / Впивает неба синеву, / Пока глаза ее не посинеют»66.

Если Гамлет питается, подобно хамелеону, придворным воздухом и пустыми обещаниями, то Луна так же, «как влюбленный или хамелеон», растет ото всего увиденного вокруг, от благодатных перемен Земли и мира. Сравнение Луны, обладающей свойствами Протея, с двумя похожими существами, теряющими интерес к обычной пище, без сомнения, является аллюзией и к ранней комедии Шекспира «Два веронца». Первая сцена второго действия завершается репликой веселого слуги Валентина: «Если любовь, этот хамелеон, питается воздухом, так я-то питаюсь пищей и с большой охотой подзакусил бы». Снова, как впоследствии и в «Освобожденном Прометее», возникает оригинальное сопоставление любви (или влюбленного) с нетребовательным хамелеоном. В драме Шелли Луна, подобно Любви, не нуждается в обычном питании: красота и сила Земли, а также небесная лазурь вселяют в космического спутника необъятную энергию и радость. Таким образом, в золотом веке всеобщей гармонии Луна становится своеобразным хамелеоном рядом с прекрасной Землей. Кроме того, Луна приобретает такое сравнение благодаря своему уникальному свойству отражателя солнечного света: она, как меняющий окраску хамелеон, получает свет извне и принимает его на себя.

Теми же свойствами, по мнению Шелли, обладает истинный поэт и литература в целом: они зеркально отражают действительность, одновременно преображая ее. Питаясь лишь увиденными вокруг явлениями жизни, писатель не требует от людей ни славы, ни богатства; его деятельность во все времена должна оставаться бескорыстной. «Откажись от даров» – такой совет Шелли дает начинающему поэту, «ребенку солнечной звезды, подлунному духу» в стихотворении «Увещание». Поэт утверждает, что если бы яркий хамелеон выбрал в пищу нечто иное кроме лучей и ветра, он потерял бы свою исключительность, небесную избранность и обратился бы в ящерицу. Удивительно, как это стихотворение Шелли напоминает образ поэта-хамелеона из переписки Д. Китса, который примерно в то же время (октябрь 1818) провозглашал отказ от собственной индивидуальности и лица как непременное условие для развития поэтического дара, подобного шекспировскому67. Своеобразие поэта (приобретающего черты Луны, Любви, Хамелеона и, если следовать шекспировской традиции, Гамлета) в нетребовательности, в отказе от земных удовольствий, от восхищения и благодарности. Здесь возникает важная мысль Шелли о том, что настоящий поэт способен жить в спартанских условиях и переносить тяжкие испытания, поскольку его душевные свойства особенные: поэт не привязан, как другие люди, к земле – он стремится в небесную высь, за мечтой.

Хамелеон, питающийся, по представлениям Ренессанса, светом и воздухом, в произведении Шелли оказывается символом торжества духовного начала. Необходимо также отметить: Шелли построил свое программное стихотворение о назначении и обязанностях поэта, созданное в год двух его лучших драм (1819), на загадочном высказывании Гамлета, скорее всего, с целью завуалированно, тайно заявить о том, кого романтик считает истинным, неподкупным поэтом. Шекспир, бросив метафорическую фразу в преддверии важной сцены трагедии, дал повод Шелли сделать вывод об отличии великого художника с талантом от остальной толпы людей. Итак, мир не должен удивляться постоянной изменчивости «творцов»: колебания хрупких поэтов в поисках хотя бы капли любви «на холодной земле» становятся их единственной защитой от окружающего мира. Можно сказать, что метафора «возвышенного» хамелеона объединяет в рассмотренных произведениях далекие друг от друга образы: герои Шекспира Гамлет и Валентин оказываются рядом с образами Любви (или влюбленного), счастливой Луны и Поэзии (поэта) у Шелли. Символ вечных перемен, а в античности – атрибут логики, красноречия и мудрости, ящерица-хамелеон, в согласии с репликой Гамлета, стала для Шелли обозначением тайны поэтического мастерства и вдохновения.

В свою очередь, на рукописи «Ченчи» (1819) найдена заметка о 111 сонете Шекспира, о котором Шелли, по-видимому, серьезно размышлял в указанное время68. Кроме того, известно, что Шелли мечтал (см. об этом в письме 1819 года Т. Л. Пикоку69), чтобы роль Франческо Ченчи играл актер Эдмунд Кин, считаюшийся лучшим Макбетом, Ричардом III и Отелло на английской сцене XIX века. Но особенно важно подчеркнуть, что в предисловии к «Ченчи» автором выражено глубокое восхищение перед трагедией Шекспира «Король Лир»: «Глубочайшие и самые возвышенные создания трагической фантазии, „Король Лир“ и две драмы, излагающие рассказ об Эдипе, были повествованиями, уже существовавшими в предании, как предмет народной веры и народного сочувствия, прежде чем Шекспир и Софокл сделали их близкими для симпатии всех последующих поколений человечества»70. Отмечая, что история семьи Ченчи также стала народным преданием, на протяжении столетий вызывая сочувствие у итальянцев, Шелли пришел к выводу, что она станет хорошим сюжетом для новой трагедии. Вообще в 1819 году (во время сочинения драм «Освобожденный Прометей» и «Ченчи») Шелли, по обыкновению, вел активную переписку с друзьями. В феврале Шелли называет «Страшный суд» Микеланджело – своеобразным «Титом Андроником» в живописи71. В июне, выражая восхищение повестью Т. Л. Пикока «Аббатство кошмаров», Шелли резюмирует мораль произведения словами Фальстафа: «Бога ради, говори, как житель здешнего мира» («Генрих IV»; V, 3). В августе, сообщая Л. Ханту о создании «Ченчи», романтик просит его подождать окончательного варианта трагедии словами Макбета: «Мой друг, пребудь в неведенье, чтоб сразу / Возликовать» (III, 2)72. А уже в мае 1820 года Шелли выражает Ханту благодарность за высокую оценку «Ченчи», поскольку его одобрение и «одобрение немногих избранных судей… значат больше, чем осуждение „целого театра прочих“»73. На этот раз автором используется коммемората (точная цитата без указания на источник) из «Гамлета» (III, 2). При этом эпиграфом к поэме «Питер Белл Третий» (октябрь 1819) Шелли избирает диалог Офелии с принцем после пантомимы, где Гамлет поясняет увиденное странным выражением: «крадущееся малечо», или злодейство (перевод Лозинского, III, 2).

В строке 225 лирического «Письма к Марии Джисборн» (июль 1820) Шелли воспевает «мудрейшую нежность» Шекспира («wisest tenderness»). В августе 1820 года в письме к Р. Саути Шелли, говоря о состоянии английского общества, с надеждой на близкие перемены утверждает: «В делах людей прилив есть и отлив»,74 – тем самым отсылая адресата к тексту «Юлия Цезаря» (IV, 3). В посвящении к поэме «Атласская колдунья» (осень 1820) упоминаются два известных героя Шекспира: король Лир и Отелло, причем оба персонажа сопоставляются с героем поэмы У. Вордсворта «Питер Белл». В пятой строфе пролога возникает «облигаторная интертекстуальность»,75 а точнее цитирование («дословное воспроизведение фрагмента текста, сопровождаемое ссылкой на источник»76) одного из самых эмоциональных моментов трагедии «Король Лир», когда страдающий от непогоды монарх произносит монолог о бедняках «в дырявом рубище» (III, 4). Следовательно, на драму Шелли «Эдип-тиран, или тиран-толстоног», созданную примерно в это же время, могли повлиять в том числе и две названные трагедии Шекспира. В самом «Эдипе» появляется цитирование трагикомедии «Цимбелин» и довольно узнаваемая коммемората из «Короля Лира». Автор драмы – будто бы древний «образованный фиванец», как называет Лир бедного Тома в рассмотренном выше эпизоде трагедии, а себя Шелли скромно именует «переводчиком». В то же время цитатой из «Цимбелина» (V, 4) Шелли подтверждает «идею своей ужасающей коллизии»77 – брака Банкнотины с Виселицей и рождения их беспринципных детей-висельчат.

В октябре 1820 года Шелли пишет известное стихотворение «С гитарой, к Джейн», в котором называет своих молодых друзей (Эдуарда и Джейн Вильямс) Фердинандом и Мирандой, а себя сравнивает с Ариэлем. Ариэль (герой трагикомедии «Буря») — как Лионель, рыцарь эльфов и отшельник из Марло – домашнее прозвище Шелли, его своеобразный псевдоним. Кроме этого, в строфах, не включенных в окончательный вариант поэмы «Эпипсихидион» (февраль 1821), говорится о глубинном смысле шекспировских сонетов, раскрывающих тайные сердечные мучения поэта (строки 97—10178, перевод Бариновой Е. А.): «А если кто-то вдруг захочет знать, / Кто я тебе – любимый или друг, / Пускай прочтут Шекспировы сонеты, / Оттуда взяв точилку для их скудного ума».

Незадолго до начала работы над «Элладой» и «Карлом Первым» Шелли создает философский трактат «Защита поэзии» (февраль-март 1821), название которого повторяет сочинение старшего современника Шекспира, Филиппа Сидни. В трактате, показывающем отношение Шелли к истории литературы в целом и к драматическим жанрам в частности, автор дважды цитирует фразы из «Макбета». Сначала романтик с помощью поэтических строк Шекспира изображает угасание творческих способностей человека в эпоху европейского Средневековья («Благие силы дня уснули…»; III, 2). А позднее, цитируя поговорку о бедной кошке, у которой «хочу» слабее, чем «не смею» («Макбет»; I, 7), Шелли утверждает необходимость привнесения поэзии в экономические и политические науки для дальнейшего улучшения общества и установления всеобщей справедливости. Кроме того, в данном трактате «Король Лир» назван «самым совершенным образцом драматического искусства»,79 что является серьезным эстетическим заявлением уже состоявшегося поэта-романтика. В этом же фрагменте Шелли сравнивает Шекспира и Кальдерона, отмечая главный контраст между ними в том, что английский драматург создавал «живые воплощения человеческих страстей», а испанский подменял их «жестко очерченным порождениями уродливых суеверий».

Позже в письме ирландскому поэту Д. Таффу от 4 июля 1821 года Шелли использует коммеморату из трагедии «Макбет» («Плетутся мелкими шажками дни»; V, 5). В послании лорду Байрону от 14 сентября 1821 года Шелли слегка перефразирует известную строку из «Гамлета», в свою очередь, отсылающую к евангельскому изречению («Провидение, которое не дает упасть даже воробью»; V, 2). Обстановка итальянского Возрождения, яркая образность и сюжет незавершенной баллады «Джиневра» (1821) проникнуты поэтической атмосферой трагедии «Ромео и Джульетта». Наконец, 11 апреля 1822 года Шелли в письме своему другу и писателю Х. Смиту перефразирует отрывок из монолога Улисса («Троил и Крессида»; III, 3) о том, как собирает «все подвиги в суму седое Время». Затем Шелли развивает шекспировскую тему, говоря, что лично от него Время «получило немало для пасти „жестокого забвения“»,80 имея в виду свои неоцененные произведения (в том числе и недавно завершенную «Элладу»).

Таким образом, в последние годы жизни Шелли все больше внимания уделял тем шекспиризмам, которые касались глубоких философских понятий и проблем: Время с его медлительностью и поразительным равнодушием, Судьба человека, а также могучая сила Провидения. Вообще при ближайшем рассмотрении Шелли чаще всего использует из произведений Шекспира наиболее сильные, эмоциональные афоризмы, высказывания общественно-политического характера и парадоксальные утверждения. В лирических произведениях Шелли часто обращается к образам, отдельным тестам, например, сонетам Шекспира, к Шекспиру как драматургу, в творчестве которого романтик находит «мудрейшую нежность» и «свет всезнания». Высказывание Гамлета о хамелеоне приводит Шелли к созданию стихотворения о высоком назначении поэта и своеобразии его места в мире. В переписке, прежде всего итальянского периода, Шелли свободно цитирует Шекспира, подтверждая свои мысли о человеческой жизни, английском обществе, истории и творчестве репликами Ричарда II, Титании, Фальстафа, Брута, Гамлета, Лира, Макбета, леди Макбет, Улисса, Леоната Постума и других персонажей. С удовольствием принимая прозвище «Ариэль», Шелли пишет от его лица лирическое обращение к друзьям. При этом особое восхищение Шелли проявлял к великим трагедиям Шекспира, выделяя среди них бессмертного «Короля Лира». Однако для выяснения роли шекспировской традиции в произведениях Шелли, ее значения на различных уровнях текстов романтика необходимо обратиться к драматургии, поскольку Шекспир, в какой-то степени, стал своеобразным «помощником» Шелли при освоении поэтом новых для него театральных жанров.