Читать книгу Ностальгия по будущему - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Меня зовут Алексей, и я тоскую по тому, чего никогда не было.

Звучит как болезнь. Так оно и есть. Врачи называют это «антеградной ностальгией» — тоской по событиям, которые ещё не случились. Обычно это встречается у пожилых людей с деменцией. Но мне всего тридцать четыре, я космонавт, и я нахожусь на борту межзвёздного корабля «Терра-Нова» на расстоянии полутора световых лет от Земли.

Мы летим к системе Проксима Центавра уже семь лет. Осталось ещё тридцать три. Я не увижу Земли никогда. Мои родители умрут до моего возвращения. Мои друзья состарятся. Та девушка, которую я поцеловал на прощание в космопорту, уже, наверное, вышла замуж и родила детей. Я для неё — красивая легенда, которую она рассказывает внукам: «А я целовалась с космонавтом, который улетел к звёздам».

Я не вернусь. Я знаю это. Но тоскую я не по Земле.

Я тоскую по дому, которого у меня никогда не было.

Это началось не сразу. Первые годы полёта были заполнены работой, тренировками, научными экспериментами. Мы, четверо на борту, жили как семья — ссорились, мирились, праздновали дни рождения в тесном отсеке. Я был счастлив. Или убеждал себя, что счастлив.

А потом, на четвёртом году, я вдруг поймал себя на мысли, что смотрю в иллюминатор на звёзды и представляю… дом. Не тот, что остался на Земле, а другой. Какой-то идеальный дом, которого никогда не существовало. Дом с верандой, где пахнет деревом и дождём. С книжными полками от пола до потолка. С камином, в котором трещат дрова. С женой, которая ждёт меня к ужину. С детьми, которые бегают по траве босиком.

Я никогда не жил в таком доме. Моя квартира в Москве — типичная однушка с пластиковыми окнами и звуками соседей за стеной. У меня не было жены. Не было детей. Но эта картинка была такой яркой, такой реальной, что я просыпался по ночам с ощущением, что только что оттуда вернулся. И плакал. Потому что понимал: этого не будет никогда.

Психолог на борту, Ирина, сказала, что это защитный механизм.

— Твой мозг не может принять, что будущего нет, — объясняла она, разливая по кружкам травяной чай. — Ты не вернёшься на Землю, у тебя не будет семьи в привычном смысле, ты умрёшь в космосе или на чужой планете. Это слишком страшно. Поэтому мозг создаёт иллюзию: «Вот оно, будущее, которого ты ждёшь. Оно прекрасно. Но оно недостижимо». И ты тоскуешь по нему, как по потерянному раю. Но рая не было. Есть только тоска.

— И что мне делать? — спросил я.

— Принять, что будущего нет. Есть только настоящее. И настоящее — это этот корабль, эти люди, эта работа. Если ты перестанешь ждать идеального дома, может быть, ты заметишь, что дом уже здесь.

Я не поверил ей. Как может быть домом железная банка, летящая в пустоте? Как могут быть семьёй люди, которых ты не выбирал? Как можно жить без надежды на лучшее будущее?

Но Ирина была права в одном: будущего действительно не было.

Я начал вести дневник. Не обычный — дневник будущего. Я записывал в него события, которые ещё не случились, но которые я хотел бы пережить. «Сегодня мы с женой посадили яблоню во дворе». «Сегодня дочь пошла в первый класс». «Сегодня я научил сына забивать гвозди».

Я писал эти записи с такой тщательностью, с таким чувством, будто они были правдой. А потом перечитывал и плакал. Потому что правдой они не были. И никогда не станут.

Однажды капитан, пожилой космонавт с грубым лицом, нашёл мой дневник.

— Ты с ума сошёл, парень, — сказал он, бросая тетрадь на стол. — Ты убиваешь себя этими сказками.

— Это не сказки. Это то, что могло бы быть.

— Не могло бы. Ты выбрал космос. Твой выбор — этот корабль, эта миссия, эта жизнь. А ты ведёшь себя как ребёнок, который хочет съесть пирожное и сохранить его. Не бывает так.

— А как же надежда?

— Надежда на что? На то, что физика изменится и мы долетим за год? На то, что время повернёт вспять? Надежда должна быть на то, что реально. А реально — мы долетим до Проксимы, высадимся на планету, построим базу. Это и есть наше будущее. Не твоя яблоня, не твоя жена, не твои дети. А колония. И если ты не примешь это сейчас, ты сойдёшь с ума до прибытия.

Я промолчал. Но внутри меня что-то щёлкнуло.

Капитан был прав. Я действительно сходил с ума. Мои «воспоминания о будущем» становились всё ярче, всё реальнее. Я уже не просто представлял дом — я ощущал его. Запах пирогов, шум дождя, прикосновение чьей-то руки. Я переставал замечать реальность. Однажды я чуть не задохнулся в скафандре во время выхода в открытый космос, потому что на минуту «увидел» себя в том доме и забыл, где нахожусь.

Ирина отвела меня в лазарет и долго смотрела на показатели мозговой активности.

— У тебя галлюцинации, — сказала она. — Твой мозг не отличает вымысел от реальности. Ещё немного — и ты не сможешь работать. Нам придётся тебя заморозить до прибытия.

— Заморозить? Я не хочу спать тридцать лет!

— Это лучше, чем умереть. Ты сам себя убиваешь, Алексей. Твоя ностальгия по будущему — это форма самоуничтожения. Ты отрицаешь настоящее так сильно, что оно перестало для тебя существовать.

Я смотрел на неё и понимал, что она права. Но я не мог остановиться. Не мог перестать тосковать по тому, чего не будет.

В ту ночь я не спал. Сидел в иллюминаторной рубке, смотрел на звёзды и думал. О своём детстве, о выборе профессии, о том, как я мечтал стать космонавтом. Я мечтал о космосе так же сильно, как теперь мечтаю о доме. Но тогда моя мечта сбылась. А теперь — нет.

Почему? Потому что я перестал верить в настоящее. Я променял реальность на иллюзию. Я забыл, что космос — это и есть моё будущее. То, ради чего я жил. То, что выбрал сам.

Я достал дневник, перечитал все записи. «Яблоня», «школа», «гвозди». Красивые, тёплые, невозможные. А потом открыл новую страницу и написал:

«Сегодня я понял, что мой дом — здесь. На борту „Терра-Нова“. Моя семья — Ирина, капитан, инженеры. Моё будущее — планета у Проксимы Центавра. Я больше не буду тосковать по тому, чего нет. Я буду жить тем, что есть».

Я зачеркнул слово «жить» и написал «быть». Потому что жизнь в космосе — это не жизнь. Это существование. Но и оно может быть полным, если перестать ждать другого.

Прошло три года. Я не вылечился от ностальгии. Иногда по ночам я всё ещё вижу тот дом, ту женщину, тех детей. Иногда я просыпаюсь с ощущением, что только что держал в руках яблоко с собственной яблони. Но я больше не плачу. Я принимаю эти видения как сны. Красивые, тёплые, невозможные. И возвращаюсь в реальность — в железную банку, летящую сквозь пустоту.

Мы приближаемся к Проксиме. Ещё тридцать лет — и мы будем там. Я не доживу, наверное. Но капитан доживёт. Ирина доживёт. Может быть, они посадят яблоню на новой планете. Не мою. Но чью-то.

Вчера я смотрел в иллюминатор и вдруг понял, что больше не тоскую по будущему. Я тоскую по настоящему. По этому моменту, который уже уходит. По звёздам, которые никогда не повторятся. По людям, которые сидят рядом и дышат одним воздухом.

Это тоже ностальгия. Но другая. Не по вымыслу, а по реальности, которая исчезает прямо сейчас.

Может быть, это и есть взросление. Не умение ждать, а умение прощаться. С каждым мгновением, с каждым светом, с каждым человеком.

Я закрываю дневник и иду в отсек. Ирина варит кофе. Капитан шутит. Инженеры спорят о траектории. Я сажусь с ними и чувствую: вот оно. Моё будущее. Не то, которое я придумал, а то, которое есть. Прямо здесь. Прямо сейчас.

И его достаточно.

Даже если завтра его не станет. Даже если мы никогда не долетим. Даже если я умру в этой железной банке, не увидев ни яблонь, ни детей, ни травы.

Я был. Я любил. Я тосковал. Я жил.

Этого достаточно.