Читать книгу Астролог. Tetrabiblos - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

На следующее утро я, собрав в тощий рюкзак скромные пожитки, приехал на Ладожский вокзал. Дождь кончился, но небо всё ещё висело низко, серое, тяжёлое, как крышка гроба. Где-то в городе, за спиной, оставалась моя прежняя жизнь — гараж, тетради, ночные бдения. А впереди зияла неизвестность, чёрная и глубокая, как колодец без дна.

В кармане оставалось триста сорок семь рублей. Я пересчитал их ещё раз, хотя знал каждую бумажку, каждую монету на ощупь. Триста сорок семь. Билет до Архангельска стоил двести восемьдесят. Я прошёл к кассе, выстоял небольшую очередь, купил плацкарт — тридцать шестое место, верхнее, у туалета. Кассирша в окошке скользнула по мне равнодушным взглядом, приняла деньги, швырнула билет и тотчас рявкнула: «Следующий!»

Я отошёл от кассы, вложил билет в паспорт, который спрятал в карман куртки. Посмотрел на огромные вокзальные часы — до отправления оставалось около часа. Я посетил платный туалет, оставив там четыре рубля, побродил по вокзалу, разглядывая ларьки с дешёвым шмотьём, киоски с прессой, где газета «Спид-инфо» соседствовала с «Аргументами и фактами». Взял с прилавка газету, полистал — всё те же новости: Югославия, бомбёжки продолжаются, Ельцин болен, но активен, поменял Примакова на Степашина, доллар растёт. Положил обратно. Денег на газету не было.

Купил две пачки «Примы» за три рубля — курить в дороге придётся много. Зажигалка у меня была, старая, заправленная в прошлом году. Прошёл на перрон.

Поезд стоял у четвёртой платформы, длинный, зелёный, обшарпанный, как старый солдат, прошедший не одну войну. Девяностые выели краску с вагонов так же старательно, как выедали душу из людей. Вагоны были старые, ещё советские, с надписями «Москва — Ленинград», которые кто-то замазал, но буквы всё равно проступали сквозь краску, как шрамы, как память, которую не закрасить и не забыть. Я закурил в последний раз перед посадкой, наблюдая, как носильщики таскают баулы, как бабки торгуют пирожками, как пьяный мужик пытается приставать к проводнице — лезет с дурацкими шутками, а она отмахивается, устало и привычно, как от надоевшей мухи. Обычный вокзал. Обычная жизнь. Обычное дерьмо.

Я докурил, раздавил окурок каблуком и побрёл к своему вагону. Проводница — женщина лет сорока, с усталыми глазами и вечно недовольным выражением лица — проверила билет, коротко кивнула и бросила:

— Тридцать шестое место, налево, до конца вагона, верх.

И тут же отвернулась к следующему пассажиру, давая понять, что аудиенция окончена.

В тамбуре пахло свежестью и железом. Я прошёл через весь вагон, лавируя между немногочисленными пассажирами и их скарбом. До отправления оставалось около получаса — не все пассажиры успели добраться до вагона. Нашёл своё место — действительно у туалета, запах чувствовался даже через закрытую дверь, терпкий, химический, с кисловатой ноткой. Закинул тощий рюкзак на верхнюю полку и опустился у окна на нижнюю. Хорошо, что внизу пока никого нет, можно посидеть по-человечески, не забираясь под самый потолок, где воздух спёртый и душный.

Напротив меня уже расположилась старуха. Маленькая, сухонькая, в платке и ярком платье в цветочек — такие платья я помнил ещё по детдому, их носили нянечки и уборщицы, выцветшие, но весёлые, словно вызов серости казённых стен. Рядом с ней на полу стояла тележка — не современная челночная, на колёсиках, а из тех, старых, на каких возят картошку с огорода. Такие тележки делали ещё в семидесятые — сварная конструкция из труб, колёса от детской коляски, всё скрипит и дребезжит, но держится, потому что сделано на совесть. На тележке вместо деревянного ящика, набитого картофелем, была закреплена видавшая виды сумка — дерматиновая, с облезлыми углами, но ещё крепкая.

Старуха сидела смирно, сложив руки на коленях, и глядела в окно с тем выражением спокойной отрешённости, которое бывает только у людей, проживших долгую жизнь и научившихся ждать. Лицо у неё было морщинистое, коричневое от загара или от возраста, глазницы глубокие, а глаза светлые, почти бесцветные, но живые, с хитринкой, с огоньком, который никакие годы не погасили.

— Молодой человек, — вдруг обратилась она ко мне скрипучим голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Помоги-ка, будь добр. Тележку на третью полку надо закинуть, а у самой сил нет. Под нижнюю полку она не влазит, коряга проклятая.

Я кивнул, поднялся, взялся за тележку. Дёрнул. Поднял. Тяжёлая, зараза. Набита, видимо, под завязку. Но чем? Уж не кирпичами ли? Пока закидывал на верхнюю багажную полку, чуть не сорвал спину, но справился, ни разу не выругавшись. Задвинул поглубже, чтобы не свалилась вниз, когда вагон тряхнёт на стрелках.

— Спасибо, сынок, — старуха улыбнулась щербатым ртом, и улыбка эта преобразила её морщинистое лицо, сделав его почти молодым. — Садись, чай будешь?

— Спасибо, не хочу, — буркнул я, плюхаясь обратно на сиденье. От натуги немного кружилась голова.

До отправления поезда оставалось минут двадцать. По платформе за окном бегали из стороны в сторону представители самых разных социальных и возрастных групп. Кто-то провожал знакомых, кто-то сам спешил на поезд.

Старуха какое-то время разглядывала меня так, как смотрят люди, прожившие долгую жизнь и видевшие всякое. Потом достала из-под столика авоську, вытащила из неё свёрток в газете, развернула. В свёртке блеснула фольга. Запахло домашней курицей, жареной с луком. Я не ел со вчерашнего дня. Во рту моментально собралась слюна.

— На, — старуха протянула мне куриную ножку. — Ешь. Вижу же, голодный. Вон глаза как у волка горят.

Я хотел отказаться. Гордость, воспитание — всё это шевелилось где-то внутри, пытаясь поднять голову. Но рука сама потянулась. Откусил. Ещё тёплая, сочная, с хрустящей корочкой. Господи, как же давно я не ел ничего домашнего.

— Спасибо, — выговорил я с набитым ртом, чувствуя, как глаза начинают предательски щипать.

— Баба Зина меня зовут, — представилась старуха, довольно наблюдая, как я жую. — А ты кто таков будешь?

— Филипп.

— И куда путь держишь, Филипп?

— В Архангельск.

— На родину Михайло Ломоносова, стало быть. Дела али родня?

— Дела.

Она усмехнулась — понимающе, без насмешки — но расспрашивать не стала. Достала вторую ножку, принялась жевать её, уставившись в окно.

Молчать было неловко. Я спросил, чтобы хоть что-то сказать:

— А вы куда путь держите, баба Зина?

— К внуку, в Вологодской области живёт, — ответила она, не отрывая взгляда от окна. — Второй год не виделись. А он не едет ко мне, всё работа, работа. Вот и пришлось самой в путь-дорогу собраться.

— А сами откуда?

— Из-под Брянска я родом. Деревня наша маленькая, сто душ всего. Доживаю век. Огород, куры, корова. Всё сама, всё сама.

— Брянск? Вы, наверное, и оккупацию застали? — прикинул я.

Она оживилась, глаза заблестели:

— Ещё бы! Мне, когда фрицы пришли, ещё и восемнадцати не исполнилось. Я же с двадцать пятого года, пятого июля… Матушка покойная хорошо время рождения запомнила… в пять, тридцать пять. Как стишок. Ну, о чём это я? Да. Пришли фрицы, значит, что мне оставалось делать? Ушла в наши брянские леса, в партизаны. Слыхал про такое?

— Слыхал, — осторожно ответил я.

— Да ты не смотри, что я мелкая, — она даже привстала, показывая, какая она боевая. — Я уже в сорок первом состав под откос пустила. Лично. Сама. Немцы перебрасывали подкрепление на фронт, а я им — бах! И весь эшелон вверх тормашками. Ух! Ты не представляешь, Филипп, сколько грохоту было!

Я слушал и вежливо кивал. В нашем детдоме таких рассказчиков было полно. Приходили в гости, рассказывали о войне. Каждый второй дед воевал, каждый третий — брал Берлин. Врали все, конечно. Кто от скуки, кто от старости, кто просто так, чтобы значимость себе придать.

— А скольких немцев застрелила лично — и не скажу теперь, — продолжала баба Зина, раззадориваясь. — Сотню, наверное. А может, и больше. Я не считала. Не до счёту было.

— Сотню? — переспросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А ты думал! — она даже обиделась, нахмурилась. — Я из винтовки, знаешь, как стреляла? Снайпер была. В левом глазу бельмо, а правый — орлиный. За сто метров в густом лесу что белке, что фрицу в глаз — и не моргну.

Я отвернулся к окну, чтобы она не видела моей усмешки.

В это время в наш отсек заглянул парень лет двадцати пяти, крепкий, широкоплечий, с короткой стрижкой и квадратной челюстью. Одет просто: спортивные штаны, растянутая футболка, поверх — кожаная куртка, потёртая на локтях. В руках — большой спортивный баул с надписью «Adidas». Он оглядел купе, кивнул мне, бабе Зине, попросил меня встать, поднял нижнюю полку, запихал под неё баул, опустил полку и уселся сверху, положив руки на колени.

— Семён, — представился он, протягивая мне руку. — Багров.

— Филипп. Не возражаешь, если я посижу здесь?

— Без проблем, Филипп. Сиди. Всё равно спать не собираюсь пока.

Рукопожатие было крепким, сухим, без лишнего усердия. Спортсмен, определил я. Может, боксёр, может, борец. Или просто качок. Такие часто шли в охрану или в рэкет — деньги зарабатывать.

— Куда путь держишь, Семён? — спросила баба Зина, с интересом разглядывая нового попутчика.

— В Северодвинск, — ответил он. — Возвращаюсь из Питера, из командировки. Сам я детдомовский. А в Северодвинске у меня родственник живёт. Дальний. Дядька двоюродный. Старый он уже. Совсем плох стал. Чудить начал. Глаз да глаз за ним нужен. Вот и еду помочь по хозяйству, если что.

— Дело хорошее, — одобрила баба Зина. — Стариков уважать надо. Это сейчас молодёжь разучилась, а раньше…

Она не закончила, потому что вагон со скрипом дёрнулся, платформа Ладожского вокзала поплыла куда-то в сторону. За окном провожающие принялись усиленно махать руками тем, кто был в поезде.

В нашем отсеке словно бы из воздуха материализовалось любопытное девичье личико. Мы втроём смотрели в окно и вздрогнули от неожиданности, когда поняли, что нас стало четверо.

— Ой, чуть не опоздала! Здравствуйте! — голос показался внезапно знакомым. — Моё место верхнее. Тридцать четвёртое. Если молодой человек, конечно, не поменяется со мной…

Девушка. Длинные русые волосы, заплетённые в косу, на руке — тонкая серебряная фенечка. Рюкзак за спиной, из которого торчал свёрнутый в трубку коврик и гитарный гриф. Я узнал её. Та самая, что провела меня через сцену на симпозиуме.

— Диана?

Она вопросительно посмотрела на меня, на секунду замерла, потом лицо её озарилось улыбкой.

— А, это вы! Филипп. Тот самый астролог, который Зарянова осадил! Здорово! А вы тоже в Северодвинск едете?

— Выходит, что так.

— Здорово! Вы к нам? На фестиваль толкинистов? Надумали? — затараторила она, не дожидаясь ответа. — В этом году мы, как следует, зажжём! Приходите! Будет весело! Толкин, эльфы, гномы, всё по-настоящему! Бабушка! Здравствуйте! Можно я рядом с вами присяду?

— Садись, девонька, — баба Зина подвинулась, освобождая место рядом с собой. — Места всем хватит.

Диана втиснулась на полку, ловко закинув рюкзак наверх, на полку, что над бабой Зиной. От неё пахло цветочным шампунем и молодостью — таким запахом, от которого вдруг остро захотелось вернуться назад, в ту жизнь, которая осталась в Питере, где была Маша, Аркашка, нормальная квартира, а не гараж с единственной лампочкой.

— Филипп, если вы на фестиваль решились попасть, так я вам там всё расскажу и покажу, — Диане явно хотелось поболтать.

— Не на фестиваль, — пробурчал я. — По делу. Человека одного ищу.

— Какого человека?

— Астролога. Дмитрия Соломина. Мне его Матвей Глыба порекомендовал.

Диана хлопнула глазами:

— Глыба? Ух ты! Ну, если сам Глыба лично порекомендовал, значит, этот Соломин действительно чего-то стоит, как астролог. А он что, в Северодвинске живёт?

— Говорят, там, — ответил я, не желая вдаваться в подробности.

— Филипп, а вы верите в астрологию? — продолжала донимать меня вопросами Диана, не обращая внимания на моё желание помолчать. — Ну, что звёзды реально на судьбу человека влияют?

— А ты веришь?

— Не знаю даже, — она пожала плечами. — Мне ближе мир Толкина. Там всё проще: есть добро, есть зло, есть Средиземье, и каждый выбирает сам, на чьей он стороне. А звёзды… ну, они красивые. На них приятно смотреть, особенно на полянке в лесу, когда костёр горит. Но чтобы они что-то решали… не знаю.

— Звёзды, планеты — это чушь собачья, — подала голос баба Зина. — Я всю жизнь прожила без них, и ничего, не померла. А эти… — она кивнула на меня, — только людям головы морочат. Вот ты, Филипп, скажи: зачем тебе эта астрология? На хлеб заработать али душу спасти?

— Правду хочу узнать, — ответил я, не думая. — Есть вещи, которые не объяснишь просто так. Я хочу понять, как это работает. Если работает.

— А если не работает?

— Тогда я зря полгода жизни потратил, — усмехнулся я. — И не только полгода. Больше…

Баба Зина посмотрела на меня внимательно, но ничего не сказала. Только покачала головой и снова уставилась в окно.

Семён открыл заранее извлечённую из баула бутылку минералки, отхлебнул, протянул мне:

— Будешь?

— Спасибо, не хочу.

— Филипп, если астрология для тебя всего лишь хобби, чем на жизнь зарабатываешь? — спросил он, убирая бутылку.

— Программистом… зарабатывал, но сейчас без работы. Под сокращение попал. Кризис в девяносто восьмом.

— Бывает, — Семён кивнул с пониманием. — У нас на заводе тоже сокращения в прошлом году были. Меня начальство тоже не пощадило — сократили. Сейчас вот работаю тренером в спортивном зале. Деньги платят, невеликие, но жить можно. Иногда выхожу таксистом на подработку.

— А где служил? — спросил я, заметив выправку.

— ВДВ, — коротко ответил он. — Срочную. А потом дембель, и — гражданка. Но форму не забыл.

Он улыбнулся, но улыбка была какая-то невесёлая. Я не стал расспрашивать дальше.

Диана тем временем достала из рюкзака книгу — «Сильмариллион» в мягкой потрёпанной обложке.

— Обожаю книги профессора, — она прижала книгу к груди. — Я с пятнадцати лет в ролевиках. «Галадриель» меня наши кличут. Сначала в Питере, потом по области, а теперь вот на Ягры позвали. Говорят, там места невероятные. Бор, море, сосны. Как Лотлориэн. Вы читали «Властелин колец»?

— Читал. Давно, ещё в институте, — со вздохом ответил я.

— А кого вы больше любите: эльфов или гномов?

— Людей, — я грустно улыбнулся.

— Эх вы, — Диана вздохнула, но без обиды. — Ладно, приедете на фестиваль, я вам покажу, что такое настоящая ролевая игра. Может, и сами захотите в эльфа переодеться.

— Вряд ли, — усмехнулся я.

— А почему вы ушли из семьи? — Диана внезапно поменяла тему.

Я посмотрел на неё с удивлением. Глаза у неё были ясные, незамутнённые, с такой детской прямотой, что невозможно было обидеться.

— С чего ты взяла, что я ушёл?

— Вы говорите так, будто что-то потеряли, — она пожала плечами. — Я таких людей иногда встречаю. Они всегда ищут что-то, чего не могут найти. Или кого-то.

— Девонька, не лезь ты в душу человеку, — осадила её баба Зина. — Не всё рассказывают. И не всё надо знать посторонним.

— Я просто спросила, — смутилась Диана. — Извините, если что не так.

— Ничего, — сказал я. — Ты права. Я ушёл. Из семьи. Думал, что так будет лучше. Для них. Теперь не уверен.

— А вы не пробовали вернуться? — спросила она тихо.

— Пробовал. Не получилось.

Больше она не спрашивала. Открыла книгу, уткнулась в неё, но читала, кажется, не очень внимательно — часто поднимала глаза и смотрела в окно, где плыли леса, болота, редкие деревеньки.

Семён слушал наш разговор молча, иногда поглядывая на меня с каким-то странным выражением. Не то чтобы с сочувствием — скорее с пониманием человека, который тоже что-то потерял и теперь не знает, как жить дальше.

Вечером мы пили чай — баба Зина достала заварной чайник, кружки, сахар в розовой сахарнице с отбитым краем. Семён купил у проводницы печенье, Диана выложила на стол домашние ватрушки, от которых до сих пор пахло дрожжами и корицей.

— Ну, Филипп, расскажи нам про звёзды, — поддела меня баба Зина, когда мы расселись вокруг столика. — Может, убедишь старуху, что твоя астрология работает.

— Не убедишь вас, — усмехнулся я. — Вы уже всё для себя решили.

— Решила. Но послушать интересно. Молодёжь-то вон хочет. Ждёт.

Диана кивнула с энтузиазмом. Семён пожал плечами, но возражать не стал.

— Астрология — это не гадание на кофейной гуще, — начал я. — Это система. Наука! У неё есть правила, расчёты, эфемериды — таблицы движения планет. В основе — принцип: как наверху, так и внизу. То, что происходит на небе, отражается на земле. Не потому что звёзды управляют, а потому что всё в мире взаимосвязано. Циклы планет совпадают с циклами человеческой жизни.

— Ну-ну, — баба Зина сложила руки на груди.

— Возьмите хотя бы Сатурн, — продолжил я. — Его цикл — двадцать девять с половиной лет. Примерно в этом возрасте у людей случаются кризисы. Переоценка ценностей. Кто-то разводится, кто-то меняет работу, кто-то впадает в депрессию. Это не потому, что Сатурн на них влияет, а потому, что ритм природы таков. И астрология этот ритм отслеживает. Нужно только составить натальную карту человеку, и он весь перед тобой, как на ладони.

— А мне карту такую составить сможешь? — спросила баба Зина.

— Попробую.

Она уже называла мне дату и время рождения. Но я успел позабыть. Ничего. Баба Зина повторила. Я достал из рюкзака справочник эфемерид, линейку, карандаш, лист бумаги. Семён и Диана с интересом наблюдали, как я черчу круги, отмечаю дома, вписываю планеты, подчёркиваю аспекты.

— Много времени надо? — спросила баба Зина, поглядывая на часы.

— Минут двадцать, не больше.

Я работал, не поднимая головы. Солнце в Раке, Луна в Скорпионе, Меркурий во Льве, Венера в Деве… Марс в соединении с асцендентом. Потом дома. Десятый дом в Овне — карьера военного, солдата. Управитель — Марс. Во Льве. Ярко, сильно, воинственно. В двенадцатом доме тайн — скопление планет: Луна, Венера, Юпитер. Партизанщина, скрытая война, жизнь в лесах, во вражеском окружении.

— Ну что там? — поторопила баба Зина.

— Сейчас, — я прочертил последний аспект.

Квадрат Марса к Сатурну. Почти точный. Жёсткий, болезненный. Смерть на своей земле.

— Вы воевали, — сказал я, глядя на карту. — Не сто немцев убили, возможно, но много. И не просто воевали — были в партизанах, как и говорили. Марс на асценденте, планеты в двенадцатом доме тайн, куспид десятого дома в Овне. Это карта воина. Карта человека, который скрывается, но наносит удары из тени. Который прошёл через смерть и не сломался.

Баба Зина молчала. Смотрела на меня долго, пристально. Потом перевела взгляд на бумажку, испещрённую значками, и покачала головой.

— Откуда знаешь? — спросила она тихо. — Мне никто не верит. Думают, бабка выдумывает. А ты… откуда?

— Звёзды сказали, — усмехнулся я.

— Звёзды, — она вздохнула, и в этом вздохе было что-то новое, чего я не слышал раньше. Не насмешка, не презрение — что-то похожее на уважение. Или на сожаление. — Может, и правда есть в них что-то, ёшкин кот. Но всё равно не верю. Не хочу верить. Потому что если звёзды всё решают, тогда зачем я старалась? Зачем воевала, детей растила, огород копала? Выходит, не я, а они всё за меня решили? Не-е, Филипп. Не уговаривай. Не работает эта твоя… астрология. А то что ты мне тут насчитал — совпадение.

— Я и не уговариваю, — развёл я руками. — Я просто показываю, что вижу.

— Ну и ладно, — она отвернулась к окну. — Ладно.

Диана смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Это правда работает? — спросила она шёпотом.

— Работает, — ответил я. — Не всегда так, как мы хотим. Но работает.

Семён молчал, но я видел, что он тоже задумался. Не о звёздах, может быть, о чём-то своём.

Баба Зина вышла ночью. Я проснулся от того, что поезд замедлил ход, за окном мелькнули огни какой-то станции. Она уже стояла у выхода, собранная, с тележкой, с той самой сумкой, которая ещё утром казалась неподъёмной. Как ей удалось спустить вниз тележку, которая мне казалась неподъёмной?

— Спи, Филипп, — сказала она, заметив, что я проснулся. — Мне пора. Внук встретит на станции.

— Баба Зина…

— Ты главное, — перебила она, — не сдавайся. Упрямый ты, как я. Это хорошо. А звёзды эти… Тьфу на них! Понял?

— Понял.

Она ушла, а я остался лежать на верхней полке, глядя в потолок. Слышал, как хлопнула дверь тамбура, как поезд снова тронулся. Уснул.

Утром, спустившись вниз, я нашёл на столике свёрток: два варёных яйца, огурец, помидор. И записку, вырванную из тетрадки в клеточку, корявым старческим почерком, с нажимом, продавливающим бумагу:

«Филипп. Не слушай ты эти звёзды. Своей головой думай. Баба Зина».

Я усмехнулся, спрятал записку в карман и уселся на полке, которую занимала баба Зина.

После Вологды в вагоне стало просторнее. Диана спала на верхней полке, свернувшись калачиком, коса свесилась вниз, почти касаясь моего плеча. Семён сидел у окна, глядя на проплывающие сосны.

— Ты в Северодвинск надолго? — спросил он после паузы.

— Не знаю. Пока не найду этого Соломина.

— Может, мне помочь тебе его найти? — он повернулся ко мне. — Я всё равно буду на своей «копейке» в такси работать, по городу буду людей возить, могу аккуратно поспрашивать. Может, кто знает его.

— Поможешь?

— А почему нет? — он пожал плечами. — Дело доброе. Авось зачтётся потом. Да и интересно мне, что за человек у нас в бору живёт и звёзды считает. Там же одни лисы и белки бегают. Или я чего-то не знаю. Может, он и мне что-нибудь расскажет интересного. Лихо ты бабе Зине всю подноготную выдал. Партизанка! А так ведь и не скажешь!

Я посмотрел на него. Лицо у Семёна было спокойное, открытое. Ни тени насмешки, ни снисхождения. Просто — человек, который хочет помочь. Или просто человек, который ищет свою дорогу и надеется, что на ней встретятся другие люди, тоже ищущие.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Не за что пока.

Через час мы пили чай втроём — я, Семён и Диана, которая проснулась, спустилась вниз и сразу принялась трещать, не умолкая ни на минуту.

— Вы обязательно приходите к нам на фестиваль! — говорила она, жуя печенье. — Мы будем в дюнах строить Хельмову Впадину. Оборону выстроим, как в книге! Семён, ты же спортсмен, тебе бы в гвардейцы Гондора пойти! А вы, Филипп… вы бы в волшебники пошли. Вы же астролог, почти как Гэндальф!

— Гэндальф был маг, а не астролог, — усмехнулся я.

— А какая разница? Всё равно — волшебство!

Я не стал спорить.

Поезд прибыл в Архангельск, когда день уже катился к вечеру. Солнце ещё стояло высоко, но уже не грело, только светило каким-то боковым, скользящим светом. Я вышел на перрон и замер.

Здесь всё было по-другому.

Небо — пронзительно-синее, какого я никогда не видел в Питере. Там небо всегда серое, мутное, с низкими тучами. А здесь оно висело высоко-высоко, чистое, прозрачное, будто промытое северными ветрами до самого дна. И солнце — яркое, но холодное, без тепла, как декорация.

Я стоял на перроне и смотрел в это небо. Минуту, две, пять. Люди обходили меня, кто-то толкнул, извинился, я не обратил внимания.

— Ну, что застыл? — Семён хлопнул меня по плечу. — Автовокзал рядом.

Диана уже бежала куда-то вперёд по перрону. Её рюкзак и гитара в чехле болтались на спине.

Автовокзал оказался в пяти минутах ходьбы. Небольшое здание, обшарпанное, с вывеской, где буквы облупились так, что читалось только «…вто… зал». Я купил билет до Северодвинска — сорок три рубля. Семён и Диана последовали моему примеру.

Автобус подали через десять минут. Новенький «ПАЗик», даже пахло ещё краской и пластиком. Мы сели: я у окна, Семён рядом, Диана на соседнем сиденье, сразу за водителем. Она всю дорогу вещала без умолку — про фестиваль, про своих друзей-ролевиков, про то, как они в прошлом году жгли чучело Голлума, и как один парень чуть не спалил при этом лес.

— Слухи пошли, что американцы решили экранизировать «Властелин колец». Слышали? — спросила.

— Слышали.

— Испортят ведь всё к чертям?

— Возможно…

Она хотела спросить что-то ещё, но я отвернулся к окну и рассматривал улицы Архангельска. Дома, люди, магазины. Всё как везде, только больше деревянных построек, старых, ещё дореволюционных, с резными наличниками и покосившимися крышами. И небо — это небо не спутать ни с чем.

Автобус вскоре проехал по большому железнодорожному мосту через Северную Двину. Река была широкая, серая, с холодным свинцовым блеском, медленная, как время в этих краях. Я увидел невдалеке речной вокзал. Корабли и баржи. Где-то там, дальше, справа, Белое море. Совсем близко.

За мостом началась трасса — битый асфальт, ямы, выбоины, колдобины, которые сотрясали автобус до самых основ. Автобус подскакивал на ухабах, трясло так, что зуб на зуб не попадал, и казалось, что вот-вот новенький ПАЗ развалится на болты и гайки. Вдоль дороги тянулись чахлые деревья, которые часто уступали место заболоченным лугам с жухлой прошлогодней травой. Кое-где я видел пасущихся на лугах коров — худых, лохматых, с облезлыми боками, равнодушных к миру, жующих светло-зелёную недавно проступившую травку.

Иногда автобус останавливался в посёлках с чудными названиями вроде Леденец или Цигломень. Люди заходили и выходили. Я сидел, смотрел в окно и ждал. Семён объяснил, что ехать недолго — около часа.

Внезапно автобус, взвизгнув тормозами, остановился.

— Рикасиха! — крикнул водитель в салон. — Проверка документов. Приготовьте паспорта, пропуска, регистрации.

Пропуска? Я удивлённо посмотрел на Семёна.

В автобус через заднюю дверь вошли двое в форме. Молодой и постарше, с усами, с глубокими морщинами на лбу. Они прошли по салону, собирая документы, просматривая, возвращая. Подошли ко мне.

— Ваши документы.

Я протянул паспорт. Военный полистал, посмотрел на меня, на фотографию.

— Пропуск?

— Нет.

Он перевёл взгляд на Семёна.

— Ваши.

Семён протянул паспорт. Военный полистал, нахмурился.

— Вы местный. А ваш товарищ без пропуска?

— Он со мной, командир, — попытался объяснить Семён. — В гости едет… из Питера.

— Почему пропуск официально не оформили? — проверяющий, игнорируя Семёна, снова обратился ко мне.

— Не успел…

— Гражданин Туров, выходите из автобуса. С вещами.

Диана испуганно смотрела на меня.

— А я? — спросила она.

— У вас есть пропуск? — обратился к ней военный.

— Да, вот, — она протянула какую-то бумажку.

Военный пробежал взглядом по бумаге, вернул документ и кивнул.

— Вы можете ехать дальше. А гражданин Туров.. с вещами на выход.

— Но он же с нами едет… — начала Диана.

— Займите своё место, девушка, — оборвал её военный. — Это не ваше дело.

Я вышел из автобуса. Меня подвели к «буханке» — УАЗу с тонированными стёклами. Сзади хлопнула дверца автобуса, «ПАЗик» заурчал и тронулся. Диана смотрела на меня из окна, прижав ладонь к стеклу.

— Не волнуйся, всё будет нормально! — крикнул я ей вслед, показывая большой палец.

Она, кажется, меня не услышала, но увидела жест и закивала.

— Садитесь, — сказал военный, открывая дверцу «буханки».

— Куда мы едем? — спросил я.

— В Северодвинск. Для выяснения обстоятельств.

Я занял место в кузове машины. Внутри было темно и пахло бензином, соляркой и потом. Дверца захлопнулась, лязгнул замок. «Буханка» завелась, тронулась. Я глядел в маленькое зарешеченное окошко, за которым проплывали северные сосны.

В кармане лежала записка бабы Зины: «Своей головой думай». И адрес Соломина, который я пока не выбросил. Хотя какой это был адрес? Ни номера дома, ни улицы. Название острова, на котором, как мне успел поведать в поезде Семён, живёт несколько тысяч человек.

За маленьким зарешеченным окошком проплывали северные сосны. Рыжие стволы, зелёные кроны, серое небо. Потом я увидел парус. Стальной парус. Потом ещё один. Третий. И ещё несколько. Попробовал сосчитать, но не преуспел. Деревья уступили место промышленным постройкам, трубам, цехам. Северодвинск.

Машина тряслась на ухабах, унося меня в неизвестность. Я закрыл глаза и попытался вспомнить лицо Аркашки. Не получалось. Оно расплывалось, как круги на воде, как пятно, которое пытаешься рассмотреть, но не можешь. Помнил только, как он смеялся — звонко, заливисто, когда я подкидывал его в воздух, и он взлетал выше моей головы, раскинув руки, как птица.

— Ничего, сынок, — прошептал я в темноту. — Я найду правду. Для тебя найду. Или сдохну. Другого не дано.