Читать книгу Астролог. Tetrabiblos - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

В кабинете воняло грязными носками. Этот запах — кислый, въедливый, с нотками давно не стираной формы, застарелого пота и дешёвого табака — казалось, пропитал здесь всё: стены, стол, дырявый дерматин на стульях, даже пыльные шторы на окнах. Я смотрел в окно, сидя на жёстком стуле перед пустым столом, и запястья ныли от наручников — защёлкнули слишком туго, на грани боли, будто специально, чтобы не расслаблялся ни на секунду. Металл впивался в кожу при каждом неосторожном движении, и под ним уже образовалась пульсирующая ссадина.

За моей спиной, у двери, замер конвоир. Я не видел его лица, но слышал дыхание — ровное, спокойное, размеренное, как у спящего зверя, — и чувствовал взгляд между лопаток. Тяжёлый, давящий, словно он сверлил во мне дыру, буравил позвоночник, выискивая слабое место.

Сколько я здесь просидел? Минут двадцать? Сорок? Час? Часы на стене — огромные, казённые, с белым циферблатом и чёрными стрелками, которые дёргались рывками, будто их кто-то подталкивал, — показывали половину одиннадцатого вечера. Но за окном был день. Самый настоящий день — серый, северный, но день. Солнце, огромное и бледное, как прожектор в операционной, висело низко над крышами и, казалось, даже не думало заходить. Белая ночь. Точнее — белый день, круглые сутки. Я читал про такое в книжках, но чтобы увидеть своими глазами…

В Питере тоже бывают белые ночи, но там они — ночи. Сумерки, свет, который не гаснет до утра, но всё же это ночь. А здесь — день, который не кончается. Солнце бродит по горизонту по кругу, словно привязанное на верёвке, практически не опускаясь за край земли. В час ночи можно читать книгу на улице без фонаря, различать буквы даже на самой выцветшей обложке. И от этого чувство реальности сползало куда-то в сторону, как бетонная плита на зыбучем песке. Я поймал себя на мысли, что не понимаю, утро сейчас или вечер. Время потеряло смысл, растворилось в этом бесконечном, немигающем свете.

Я попробовал пошевелить руками. Запястья отозвались острой болью. Наручники звякнули — сухо, металлически, как предупреждение. Конвоир за спиной кашлянул, коротко и выразительно, давая понять, что он здесь, не дремлет и всё слышит.

Дверь открылась с протяжным скрипом, похожим на стон.

Я повернул голову, пытаясь разглядеть вошедшего. Это оказался человек в милицейской форме. Капитан, судя по погонам — две маленькие звёздочки на просветах, тусклые, потёртые. Средних лет, усталое лицо с глубокими морщинами, мешки под глазами, короткая стрижка с обильной сединой на висках, словно иней припорошил. В руке — папка, тонкая, картонная, с потёртыми тесёмками. Он опустился за стол, даже не взглянув на меня, раскрыл папку, надел очки в простой металлической оправе. Кивнул конвоиру, и тот почти мгновенно снял с моих рук наручники и вышел, бесшумно притворив дверь.

Я потёр запястья. Кожа была красная, воспалённая, с чёткими следами металла. Хорошо хоть не стёрли до крови.

— Туров Филипп Филиппович? — прочитал он вслух, будто проверял правильность написания на слух и сразу же представился сам: — Кузнецов Артём Иванович, дежурный следователь.

Я растерянно моргнул. Кузнецов продолжил изучать документы.

— Тысяча девятьсот шестьдесят второго года рождения. Ленинград. Детдом… — он поднял на меня глаза. — Семья есть?

— Жена, сын, — ответил я, продолжая растирать запястья. Голос сел, пришлось откашляться. В горле пересохло, язык прилипал к нёбу, будто наждачный.

— Адрес проживания?

Я назвал. Питерский, старый, квартирка в Купчино, где мы жили с Машей и Аркашкой. Девятиэтажка из серого бетона, лифт, который вечно ломался и пах мочой, детская площадка во дворе с ржавыми качелями и разбитой песочницей. Капитан кивнул, раскрыл тощую папку, заглянул в бумаги. Шелест страниц показался оглушительным в тишине кабинета, каждый вздох — громом.

— Не совпадает, — произнёс он спокойно, без эмоций, будто констатировал погоду за окном. — По нашим данным, вы по этому адресу не проживаете более полугода. Где живёте сейчас?

Я промолчал. Откуда ему это известно?

— Гражданин Туров, я задал вопрос, — голос капитана оставался ровным, почти скучающим, но в нём проступила сталь. — Где вы проживаете в настоящий момент?

— В гараже, — выдавил я, глядя на столешницу. — У знакомого. На улице Суслова.

Капитан записал. Не моргнув глазом, будто каждый день слышал, что взрослые мужики живут в гаражах. Шариковая ручка скрипела по бумаге, оставляя синие, чуть расплывающиеся строчки.

— Место работы?

— Нет постоянного.

— Чем зарабатываете на жизнь?

— Случайными заработками, подработкой. Грузчиком, сторожем. В последнее время — на рынке, помогал разгружать фуры. Мешки таскал, ящики.

Он кивнул, отложил ручку, снял очки и посмотрел на меня в упор. Глаза у него оказались светлые, водянистые, но цепкие — такие глаза бывают у людей, которые привыкли видеть ложь за версту, у охотников, у следователей со стажем. Он смотрел, не мигая, изучающе, и я поймал себя на желании отвести взгляд, спрятаться. Сдержался, хотя под ложечкой засосало от напряжения.

— Объясните, гражданин Туров, — произнёс он тихо, почти доверительно, склонив голову к плечу, — что вы делаете в Северодвинске. Пока продолжается военная операция НАТО в Югославии, это закрытое административно-территориальное образование. Въезд без специального пропуска или местной прописки запрещён. Вы задержаны на посту ГАИ в Рикасихе. Ваши документы оформлены ненадлежащим образом. Объясните цель вашего визита.

Я сглотнул. В горле пересохло окончательно, язык превратился в наждачную бумагу. Сказать правду? Не сказать? Что он подумает, если я начну нести про астрологию, про звёзды, про спасение сына? Отправит в психушку — и дело с концом. Или решит, что я шпион с дурацкой легендой. Или сектант, готовящий теракт. Или просто сумасшедший, сбежавший из больницы.

— Жду, — напомнил капитан. В голосе появились металлические нотки, как у натянутой струны.

— В гости, — выпалил я. — К другу.

— Фамилия, имя, адрес друга?

— Соломин. Дмитрий Соломин. Он живёт на острове Ягры.

Капитан кивнул, открыл папку, полистал. Достал какой-то список, пробежал пальцем, потом ещё один, с длинными колонками фамилий. Нахмурился. На лбу капитана прорезалась глубокая складка, перерезавшая морщины до самой переносицы.

— Соломин, — повторил он, будто пробуя фамилию на вкус. — Адрес?

— Я не знаю точно. Просто Ягры. Мне сказали, что на Яграх живёт. И всё.

— Имя-отчество полностью? Год рождения.

— Дмитрий. Отчества не знаю. Пенсионер, вроде. Старше меня, наверное. Должен быть старше. Но сам я его никогда не видел.

Капитан отложил список, посмотрел на меня долгим взглядом. Потом нажал кнопку селектора. Старый советский аппарат противно загудел, как потревоженный улей.

— Лейтенант Вересов, зайдите.

Через полминуты в кабинет вошёл молодой офицер, подтянутый, с папкой под мышкой. Форма сидела на нём идеально, ботинки начищены до зеркального блеска, волосы коротко стрижены, подворотничок безупречно белый. Он остановился у моего стула, щёлкнул каблуками.

— Слушаю, товарищ капитан.

— Наведите справки по учёту. Соломин Дмитрий, предположительно, остров Ягры. Возраст — любой. Ориентировочно пенсионный. Мне нужен полный адрес и данные. Быстро и тихо.

— Есть, — лейтенант козырнул и вышел, притворив дверь за собой. Дверь закрылась бесшумно, с мягким, почти ласковым щелчком.

Капитан снова уставился на меня. Я не выдержал, отвёл взгляд и посмотрел в окно, за которым светило солнце. Почти двадцать три часа — и солнце. Безумие какое-то. В Питере сейчас давно уже ночь, фонари горят, редкие прохожие спешат по домам, люди спят, а здесь…

— Белой ночью любуетесь? — вдруг участливо спросил капитан. Голос его стал чуть мягче, почти человеческий, потерял казённую жёсткость. — У нас тут с середины мая по конец июля солнце не заходит. Точнее, заходит, но ненадолго и не до конца. На западе скроется, а на севере почти сразу поднимается. На севере, а не на востоке, как обычно. Привыкнуть надо. Местные уже не замечают, а приезжие первое время с ума сходят. Спать не могут, время путают, ходят как сомнамбулы.

Я кивнул. Не знал, что ответить.

Открылась дверь. Вернулся Вересов с новым списком фамилий и адресов — длинным, исписанным убористым почерком. Передал капитану и вышел, бросив на меня короткий любопытный взгляд — такой бывает у зоологов, разглядывающих неопознанный экземпляр.

— Курите? — спросил капитан, не глядя на бумаги.

— Курю.

Он протянул мне пачку «Петра I», прикурил сам, дал прикурить мне. Я затянулся — голова слегка закружилась, перед глазами поплыли жёлтые круги. Давление упало от голода, бессонницы и непрерывного напряжения. Табак показался необыкновенно вкусным — или просто давно не курил. В гараже курил постоянно, каждые полчаса, а тут несколько часов без сигареты, без возможности согнать стресс никотином.

— Туров, — произнёс капитан, задумчиво разглядывая дым, поднимающийся к потолку. Дым тянулся медленно, лениво, смешиваясь с запахом носков, сворачиваясь в причудливые спирали. — Филипп Филиппович. Вы хоть понимаете, куда попали? Северодвинск — это не морской курорт, хотя есть у нас и море и песочек. Это центр атомного судостроения. «Севмаш», «Звёздочка». Подводные лодки, стратегические ракетоносцы. А вы — безработный из Ленинграда, без определённых занятий, без внятной цели, без регистрации… — он перечислил это всё спокойно, будто читал вслух мою характеристику, написанную кем-то со стороны. — И при этом называете имя человека, которого, судя по всему, не существует.

Я поднял голову. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, гулко отдаваясь в висках.

— В смысле — не существует?

— В прямом. Соломин Дмитрий с острова Ягры. У нас в городе нет такого. Вообще нет. Ни в паспортном столе, ни в военкомате, ни в адресном бюро.

— Не может быть, — вырвалось у меня. — Мне сказали…

— Кто сказал? — перебил капитан. В глазах мелькнул острый интерес, как у рыбака, почувствовавшего поклёвку.

Я замолчал. Опять эта проклятая пауза. Опять выбор — врать или сказать правду. Я сжал в пальцах сигарету, чувствуя, как дрожит рука, как мелко трясутся пальцы, сжимающие фильтр.

— В Питере, — начал я медленно, подбирая слова, будто шёл по минному полю. — На симпозиуме астрологов. Один старик. Матвей Акакиевич Глыба. Астролог из Москвы. Он сказал, что Соломин живёт на Яграх и что он знает…

Я запнулся. Капитан ждал, не сводя с меня глаз. Затянулся, выпустил дым, аккуратно стряхнул пепел в пепельницу.

— Что знает?

— Правду, — выдохнул я, чувствуя, как с этим словом уходит последнее сопротивление. — Про звёзды. Древние методики астрологии. Я увлекаюсь изучением астрологии. Полгода изучаю, ночи не сплю, книги читаю, таблицы составляю… Я думал, Соломин мне поможет понять… ответить на те вопросы, которые меня беспокоят.

— Какие вопросы?

Я замялся. Как объяснить человеку в милицейской форме, который сидит передо мной с сигаретой и смотрит с холодным, профессиональным подозрением, что меня мучает не система домов и не орбисы аспектов? Что всё это — только ширма, за которой прячется главное?

— Разные, — ответил я уклончиво. — Из области астрологии. Какую систему домов использовать, какой орбис аспектов стоит учитывать, какая планета управляет Овном… всё это не даёт мне уснуть уже почти год. Понимаете, капитан?

Капитан смотрел на меня так, будто я сказал, что прилетел с Марса на ковре-самолёте. Потом медленно откинулся на спинку стула, затянулся, выпустил дым в потолок, наблюдая, как тот расползается серым облаком.

— Астролог, значит, — повторил он. — Глыба, говорите?

— Да.

— Адрес его знаете?

— Не знаю. Он из Москвы. Там знаменит, по крайней мере, в своих кругах. Даже свои прогнозы по телевидению зачитывает, когда приглашают. И на симпозиуме должен был выступать. Бейджик на нём был: «Москва, астролог-консультант». Я не запомнил точнее, — я помолчал и спросил с замиранием сердца: — Товарищ капитан, а Дмитрия Соломина точно нет в Северодвинске?

Следователь посмотрел на меня тяжёлым взглядом, словно гадая, не дурачусь ли я, не разыгрываю ли спектакль. Покачав головой, он ответил. В голосе его появились усталые нотки — видимо, разговор начинал его утомлять.

— Проверили по всем учётам. Паспортный стол, военкомат, ЖЭКи, даже адресное бюро за период с восьмидесятого года. Соломин Дмитрий на острове Ягры не значится. Никогда не значился. Есть трое Соломиных в Северодвинске, в центре, но все с другими инициалами, все работают на «Севмаше», живут в городе, на Яграх не прописаны. Возраст — до сорока лет. Пенсионеров по фамилии Соломин в городе вообще нет. Абсолютно. Как корова языком слизала.

У меня внутри всё оборвалось. Рука с сигаретой опустилась на колено, повисла плетью. Я смотрел на капитана, на лейтенанта Вересова, который стоял у двери, на листок бумаги, который капитан вертел в пальцах, и не верил.

— Этого не может быть, — произнёс я вслух. Голос прозвучал глухо, будто из бочки, из глубокого колодца. — Глыба сказал… он точно сказал: Дмитрий Соломин, остров Ягры, Северодвинск. Он даже написал мне на листке бумаги! Своей рукой! Я помню эти каракули, эти дрожащие буквы.

— Где этот листок? — быстро спросил капитан, подавшись вперёд. — Быстро, Туров, вспоминайте. Это важно.

— В кармане. В куртке. Когда забирали, он был в кармане куртки. Я его туда положил и больше не доставал.

Капитан кивнул Вересову. Тот вышел. Я слышал, как за дверью зазвучали голоса, шаги, потом какой-то шум, короткий разговор. Потом всё стихло, и тишина стала давить на уши.

Капитан молча курил, глядя куда-то на потолок, на выцветшую известку. Дым вился вокруг тусклой лампы, создавая причудливые, постоянно меняющиеся узоры. Я сидел, сжимая и разжимая пальцы. Костяшки хрустели, суставы ныли.

Глыба обманул? Старик с толстыми линзами, который поил меня чаем в буфете, который слушал мою историю про Аркашку, про крест, про смерть, который сказал: «Поезжайте, поищите правду»… он меня обманул? Зачем? Какой ему смысл? Просто позабавиться над доверчивым дураком, над детдомовским выскочкой? Или…

Дверь снова открылась. Вересов вошёл, держа в руках мою куртку — старую, болоньевую, с оторванным карманом, засаленную на воротнике. Протянул капитану. Тот вытряхнул содержимое на стол.

Пачка «Примы» почти пустая, смятая, с тремя сигаретами внутри. Старая потёртая зажигалка, на которой уже стёрлась краска. Смятый билет на автобус. И листок, вырванный из блокнота, с корявыми каракулями Глыбы.

Капитан взял листок, поднёс к глазам, прочитал вслух медленно, по слогам:

— Дмитрий Соломин, остров Ягры, Северодвинск. — Он перевернул листок, посмотрел на обратную сторону, на просвет, будто искал тайные знаки. — Почерк старческий, дрожащий. Бумага мятая, с желтизной. На вид — обычная записка. Ничего секретного.

Он положил листок на стол, придавил пальцем, чтобы не сдуло.

— Хорошо, Туров. Допустим, этот Глыба существует. Допустим, он дал вам адрес и фамилию. Но адрес — липовый. Тут даже нет названия улицы, нет номера дома. Вы хоть представляете себе, сколько улиц и домов у нас на Яграх? Да и человека такого нет. Вопрос: зачем он это сделал? Что ему от вас было нужно?

— Я не знаю, — честно ответил я, глядя в столешницу. — Может, он ошибся? Перепутал город? Или остров?

— Перепутал? — капитан усмехнулся, и усмешка вышла жёсткой, невесёлой. — Имя, фамилию, город, остров — всё перепутал? Слабовато верится, гражданин Туров. Слабовато.

— Я не знаю, — повторил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Может, это проверка была?

— Какая проверка? — капитан наклонился вперёд, положив локти на стол, и его лицо оказалось совсем близко. — Кто вас проверяет? И зачем?

Я молчал. Что я мог ответить? Что меня проверяют какие-то тайные силы? Что звёзды свели меня с этим стариком? Что я сам не понимаю, что происходит?

Капитан бросил взгляд на часы, которые показывали за полночь, и снова посмотрел на меня. Взгляд его изменился — стал не просто служебным, выжидательным, а каким-то… человеческим, что ли. Он словно решал что-то для себя, взвешивал на внутренних весах.

— Ну что, Туров. Либо ваш Глыба — шутник и фантазёр, либо вы сами сочинили эту историю, а листок подделали. Либо… — он помолчал, давая повиснуть тишине. — Либо это легенда, которую вы отрабатываете. А на самом деле вы здесь совсем за другим. За тем, о чём говорить не хотите.

Я покачал головой. Медленно, устало, чувствуя, как тяжелеют веки.

— Я не шпион, — произнёс я тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — И не сектант. И не националист. Я — никто. Просто человек, который ищет правду. Глупо, наверное, звучит, да?

— Правду, — усмехнулся капитан, откидываясь на спинку стула. — Все ищут правду. Только почему-то те, кто её ищет, чаще всего оказываются либо дураками, либо врагами Родины. Третьего, как говорится, не дано. Это я вам по своему многолетнему опыту говорю. Третьего не бывает.

Он встал, подошёл к окну. За окном светило солнце — огромное, бледное, немигающее. Капитан стоял, заложив руки за спину, и смотрел на улицу. Плечи его были опущены, в фигуре чувствовалась тяжёлая, многолетняя усталость.

— У нас война, Туров, — произнёс он негромко, не оборачиваясь. — Не здесь, конечно, но рядом. Натовские бомбы разносят в щепки дружественную Югославию, наши братья сербы гибнут, а американцы только и ждут, чтобы развалить Россию до основания. И вы приезжаете в закрытый город, к человеку, которого не существует, с историей про астрологию. Вы понимаете, как это выглядит со стороны? Как это читается?

— Я понимаю, — ответил я, чувствуя, как тяжесть его слов ложится на плечи. — Но это правда. Вся правда, какая есть.

— Правда, — повторил капитан. Он повернулся ко мне, и в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Ладно. Допустим, я поверю. Допустим, вы действительно чокнутый астролог, который бросил семью и поехал за тридевять земель искать древние знания. Но у меня есть факты: вы живёте в гараже, работы нет, связей нет, денег нет. Вы оторваны от общества. Вы — идеальный кандидат для вербовки. И называете фамилию — Соломин. Человек, которого не существует. — Он помолчал, потом добавил, словно пробуя на прочность: — А может, вы связаны с сектантами? С теми, кто конец света ждёт? Слышали про Белое братство? В девяносто шестом в Северодвинске был случай, одна группа активно действовала. Бритые головы, кожаные куртки, странные знаки на руках… Может, вы из этих?

— Да не из этих я! — выкрикнул я, не выдержав, чувствуя, как внутри всё закипает, как рвётся наружу то, что копилось месяцами. — Я сына и жену спасаю! Я в карте натальной увидел, что они погибнут, если я рядом останусь! Я ушёл, чтобы их с женой не подставить под удар судьбы! А теперь… — голос мой сорвался, превратился в хрип. Я замолчал, глотая воздух, пытаясь справиться с комом, вставшим в горле. Глаза защипало.

Капитан смотрел на меня долго. Очень долго. Потом медленно подошёл к столу, сел, достал новую сигарету, закурил. Протянул пачку мне.

— На, — произнёс он устало, с какой-то отеческой интонацией. — Кури. И рассказывай всё сначала. Только без истерики. По порядку. С самого начала. От и до.

Я взял сигарету. Руки дрожали, но я справился, прикурил от его зажигалки. Затянулся. Выдохнул дым в сторону, чтобы не дымить в лицо капитану. Голова немного прояснилась, туман рассеялся.

— С чего начать?

— С детдома, — сказал капитан. — И до того момента, как вы сели в автобус до Северодвинска. Всё, что помните. Время у нас есть. Солнце вон никуда сегодня не торопится, — он усмехнулся собственным словам, кивнув на окно. — Так что и вы не спешите. Говорите обстоятельно, не торопясь.

Я посмотрел в окно. Солнце стояло над крышами, огромное, бледное, ненастоящее, как декорация. Где-то там, за этим светом, были звёзды. Те самые, которые привели меня сюда. Которые, может быть, всё знали про меня заранее.

Или не знали ничего.

Я начал рассказывать. Сначала сбивчиво, глотая слова, потом ровнее, размереннее. Капитан слушал, не перебивая, только изредка делал пометки в блокноте. Шариковая ручка скрипела по бумаге, и этот звук успокаивал, придавал разговору какую-то обыденность, будто мы не на допросе сидели, а просто беседовали за жизнь в тесной кухне.

Я рассказал про то, что не помню и не знаю своих родителей. Рассказал про детдом — серые коридоры, казённые кровати с железными спинками, общие завтраки, когда кашу приходилось есть быстро, пока не отобрали. Про воспитательниц — разных, от злых до равнодушных, от равнодушных до жестоких. Про то, как в четырнадцать лет сбегал, но вернули, наказали, поставили на учёт в инспекции. Про то, как выучился на токаря, пошёл на завод, а сам параллельно учился на заочном на программиста, по ночам сидел над учебниками. Про встречу с Машей в трамвае — она упала, я подал руку, и мир перевернулся. Про то, как полюбил её — сразу, навсегда, как в книгах пишут, как в кино показывают. Про Аркашку…

Потом про кризис, про сокращение на заводе, про то, как метался в поисках работы, как Маша посоветовала стать астрологом, чтобы семью прокормить. Как нашёл книгу по астрологии на книжном развале у метро, как прочитал её и… поверил. Про таблицы, про расчёты, про бессонные ночи. И про тот момент, когда построил карту Аркашки и увидел крест. Фиксированный крест. Марс в четвёртом доме. Сатурн в восьмом в Рыбах. Квадрат. Вода. Смерть.

Капитан слушал молча. Когда я дошёл до того, как ушёл из дома ночью, пока они спали, он нахмурился, но ничего не сказал. Только кивнул, мол, продолжай.

Я рассказывал про полгода в гараже у знакомого, про отчаяние, про то, как перечитывал книги, пытаясь найти ошибку в своих расчётах, но ошибки не находил. Про симпозиум, на который я пошёл, чтобы выспросить какого-нибудь именитого астролога о том, насколько правдив мой прогноз. Про Зарянова в алом пиджаке на сцене, про Глыбу в буфете. Про разговор, про пирожки с капустой. И про то, как Глыба дал мне адрес Соломина. Про поезд, про бабу Зину, про Семёна, про Диану.

Когда я закончил, в кабинете повисла тишина. Капитан сидел, глядя в свои записи, водил пальцем по строчкам. Потом отложил ручку, снял очки, протёр глаза двумя пальцами.

— Хорошая история, Туров, — произнёс он, наконец. — Почти роман. Можно в журнале печатать. Только вот Соломина нет. Не существует в природе. И что мне с вами делать?

— Не знаю, — ответил я, чувствуя, как силы покидают меня. — Отпустите?

— Отпустить? — он усмехнулся, но усмешка вышла беззлобной, усталой. — Вы нарушили режим въезда. Формально — административное нарушение, штраф. Но я могу и задержать на трое суток для выяснения обстоятельств. А могу и передать в ФСБ. Там с вашей историей про астрологию быстро разберутся. И про звёзды, и про кресты.

Я промолчал. Сказать было нечего. Всё, что можно, я уже сказал.

Капитан посмотрел на часы. Стрелки показывали начало второго.

— Ладно. Посидите пока у нас. Я подумаю. Да и куда вы ночью пойдёте? Всё равно сейчас на Ягры не попадёте — автобус до утра не ходит. Ночную «единицу» обещают пустить, но обещанного три года ждут. Особенно в Северодвинске.

Усмехнувшись, он нажал кнопку селектора. Вошёл конвоир.

— Уведите. В третью камеру. Покормить.

Конвоир кивнул, надел на меня наручники — на этот раз свободнее, почти не больно — и вывел в коридор.

Одиночная камера оказалась небольшой, метра четыре на три, не больше. Железная дверь с зарешечённым глазком, под потолком лампа в толстой металлической клетке, у стены — топчан, застеленный тонким, выцветшим матрасом. Окно было — маленькое, под самым потолком, с частой решёткой, в которую не пролезет и кошка. За ним светило солнце. То же самое, что и час назад. Или два. Или три. Я потерял счёт времени.

Меня завели, сняли наручники, дверь лязгнула — тяжёлый, окончательный звук. Шаги удалились по коридору и стихли.

Я сел на топчан, обвёл взглядом камеру. Голые стены, выкрашенные зелёной масляной краской до середины, выше — белая известка, местами облупившаяся. На стене какие-то надписи — старые, выцарапанные ногтем или гвоздём: «Иван 97», «Свободу политзаключённым», «Колян был здесь», неприличный рисунок, закрашенный поверху краской, но настойчиво пробивавшийся на всеобщее обозрение. На полу — цемент, серый, холодный, с мелкими трещинами.

Подошёл к окну. Встал на цыпочки, ухватился за решётку, подтянулся. Увидел кусок неба — бледно-голубого, с редкими, неподвижными облаками, и угол какого-то кирпичного здания с тёмными окнами. Всё то же солнце. Безумное, никогда не засыпающее, немигающее солнце.

Спустился, сел на топчан. В карманах пусто — всё забрали. Только сигаретный запах остался на одежде, въевшийся в ткань.

Мысли в голове крутились, как белка в колесе, как заезженная пластинка. Глыба. Соломин. Зачем? Почему? Что это было — ошибка, розыгрыш, проверка? Или старик сам стал жертвой чьего-то обмана? Может, ему кто-то сказал про Соломина, а он поверил, не проверил? Или он нарочно отправил меня в этот тупик, чтобы я… чтобы я что?

Я лёг на топчан, уставился в потолок. Там, на потолке, было пятно — сырость, наверное, или давняя протечка. В форме карты Африки. Или нет — в форме креста.

Крест. Фиксированный крест в карте Аркашки. Марс в четвёртом доме. Сатурн в восьмом. Рыбы. Водный знак. Смерть через воду? Смерть в воде? Смерть, которая связана с водой? И я, который должен был уйти, чтобы спасти их.

А может, я просто сошёл с ума? Может, никакого креста не было, а было только моё воображение, разогретое книгами и одиночеством, раздутое до размеров катастрофы? Может, я сам придумал себе трагедию, чтобы оправдать свой уход? Чтобы не признаваться себе, что не выдержал обычной семейной жизни, что сбежал от проблем, от ответственности, от скуки?

Я закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Аркашки. Таким, каким я запомнил его в последний раз — спящим, беззаботным, с разбросанными по подушке тёмными волосами. Он уже становился взрослым — голос ломался, под носом пробивался пушок, плечи разворачивались. Маша говорила: «Скоро догонит тебя ростом». А я ушёл.

Глаза защипало. Я перевернулся на бок, поджал ноги, свернулся калачиком, и уснул — тяжело, без снов, провалившись в чёрную, глухую пустоту.

Проснулся я оттого, что в коридоре загремели ключи. Дверь, скрипнув протяжно, как несмазанная телега, открылась. Вошёл конвоир — другой, молодой, с круглым лицом и россыпью веснушек на носу, с добродушной, почти мальчишеской физиономией.

— Выходи, — бросил он, кивнув в сторону коридора. — Капитан зовёт. Живо.

Я поднялся, вышел в коридор. Наручники снова надели — видимо, процедура, от которой не уйти.

В кабинете всё было по-прежнему. Тот же запах носков и табака, те же часы на стене, которые теперь показывали восемь утра. Капитан сидел за столом, перед ним стояла тарелка с супом и ломоть хлеба.

— Садись, — кивнул он на стул. — Ешь давай. Завтрак. Подкрепись.

Я сел. Суп был горячий, щи с мясом, настоящие, домашние — или так показалось после долгого голода. Хлеб чёрный, свежий, с хрустящей корочкой. Я ел медленно, стараясь не чавкать, но руки дрожали, ложка стучала о края тарелки, выдавая напряжение. Капитан смотрел в окно, курил, пуская дым в форточку.

— Значит, так, Туров, — произнёс он, когда я доел и отодвинул тарелку. — Я решил. Отпускаю тебя.

Я поднял голову.

— Как?

— Обыкновенно. Наручники снимут, выведут, и иди куда хочешь. Дело об административном правонарушении я закрываю. Штраф платить не надо — и так денег нет, — он усмехнулся, покачал головой. — Только учти: в Северодвинске тебе делать нечего. Пропуска нет, прописки нет. Задержат снова — тогда уже по-настоящему. В ФСБ сдадут. Там твои истории про звёзды быстро проверят. И не так вежливо, как я.

— А как же… — начал я, чувствуя, как в груди поднимается тупая боль. — А Соломин?

— Нет Соломина, — отрезал капитан жёстко, не оставляя места для споров. — Я тебе уже сказал. Нет, и не было. Забудь. Уезжай из Северодвинска, пока тебя выпускают. Возвращайся в Санкт-Петербург. К семье. К жене. Проси прощения. Сына расти. Живи, как все. Радуйся жизни. Она одна, Туров, не будет другой такой больше. Это тебе не кино. Второго дубля не дадут.

Я молчал. Возвращаться? К Маше? После того, что я сделал? После полугода молчания, после того, как я просто исчез, как в воду канул? Что я ей скажу? «Прости, я ошибся, звёзды обманули»? Она же пошлёт меня. И правильно сделает. И будет права.

— Не хочешь? — капитан внимательно смотрел на меня, прищурившись. — Боишься?

— Не знаю, — честно ответил я, чувствуя, как пустота разливается внутри. — Не знаю, смогу ли.

Он вздохнул. Полез в ящик стола, достал какую-то бумагу, протянул мне.

— Вот. Это справка о том, что ты был задержан и отпущен. С печатью и с моей подписью. Пригодится. Если ещё раз остановят — покажешь, может, не будут так донимать.

Он нажал кнопку селектора.

— Вересов, проводить гражданина Турова на выход. Документы вернуть. И личные вещи.

Через десять минут я стоял на улице. Солнце висело всё там же, низко и упрямо, сдвинувшись теперь к востоку, но не потеряв своей бледной, немигающей силы.

В кармане лежала справка с печатью, паспорт и мелочь, которую мне вернули вместе с паспортом. И смятая пачка «Примы». И записка Глыбы — её тоже вернули, как не имеющую доказательной ценности.

Мимо меня по чистому тротуару шагали пешеходы — редкие, заспанные, кто-то шёл на работу, кто-то куда-то ещё. Я остановил мужчину средних лет в очках, с портфелем, извинился, спросил, в какой стороне автобусная остановка, мне надо было попасть на Ягры.

— Это тебе, парень, вон в ту сторону, — сказал он, показывая пальцем, куда идти. — Наискосок два квартала пройдёшь. Там остановка будет. Сядешь на «единичку». Она тебя на твои Ягры и привезёт. После моста выйдешь. И будет тебе счастье.