Читать книгу Москва литературная №2 (9), 2025. Стихотворения. Проза. Рецензии. Интервью - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 3
Мастер
Владимир Бояринов: дорога к себе
ОглавлениеДумая о переменах, мы не можем не вспомнить основателя издательства «Литературной Республики» Владимира Бояринова – поэта, который не только был готов к резким изменениям в своей биографии, но и умел обращать их во благ. Предлагаем проследить трансформацию Владимира Георгиевича от студента-технаря, «заочника» Литературного института им. А. М. Горького до признанного литератора, общественного деятеля, руководителя МГО СПР. Помогут в этом отзывы современников о его первой книге и произведениях периода творческого расцвета, воспоминания героя рубрики «Мастер» о своем первом рабочем дне. И, разумеется, стихотворения русского поэта Владимира Бояринова.
* * *
Трудно загадывать, как эту книгу – в чём-то озорную, звонкую, а в основе своей серьёзную, с глубинкой – примут там, за порогом издательства. Трудно потому, что мир-то впереди у неё какой – мир знатоков и любителей поэзии, мир взыскательного читателя. И вряд ли стоит опережать его мнение. Единственно, что даёт мне основание говорить о книге перед книгой, так это то, что я тоже читатель.
И вот говорю: эта поистине молодая книга написана не только профессионально, но и по любви – по любви к живому разговорному слову, по чувству жеста в слове и вообще – по отзывчивости ко всему тому, что окружает молодого поэта и просит слова.
В книге – наше время, время города и деревни, время больших свершений, время человека – деятельного, целеустремленного и, что тоже весьма немаловажно, – не лишенного чувства озорства и лирического склада.
Предисловие к книге В. Бояринова «Росстани». М.: «Современник», 1978 г.
С улицы
В 1974 году волею судеб меня перенесло из семипалатинских степей в столицу нашей родины. К этому времени я перешёл на второй курс заочного отделения Литературного института им. А. М. Горького. Из писательской среды я знал только одного живого поэта, руководителя семинара Егора Исаева, который ещё не был Героем труда и Ленинским лауреатом, но у меня даже мысли не возникало, чтобы обратиться к нему по поводу подходящей работы. Я просто собрался с духом и в один из ясных августовских дней вышел на поиск, как выходят в море или на охоту. На соседней улице располагалось издательство «Художественная литература». Когда решение принято – робость остаётся за дверью. Я переступил порог отдела кадров, где отставной полковник по фамилии Спок, щадя моё простодушие, сказал:
– Ты хоть понял, куда попал? Здесь работают жёны и дочки, – последние слова он произнёс врастяжку и многозначительно, воздевая указательный палец. – Они тебя съедят на десерт и очень быстро. А поезжай-ка ты на улицу Ярцевскую, – он написал адрес на квадратике бумаги, – там недавно открылось издательство «Современник». Если не возьмут – узнаешь хотя бы, где поэты свои первые книжки печатают.
И уже другой отдел кадров. Заведующая Галина Яковлевна ведёт меня в редакцию литератур народов РСФСР.
В маленьком, с позволения сказать, кабинете сидел крупный мужчина с вьющимися волосами и оленьими глазами.
– Юрий Поликарпович, вот вам кадр, поговорите с ним, – сказала заведующая и оставила нас наедине.
Мой работодатель был задумчив, если не мрачен. Он ведал в редакции литератур народов России поэзией.
Последовало несколько дежурных вопросов и односложных ответов.
– Кого любишь из современных поэтов? – вдруг спросил Кузнецов.
««Первый раз тебя вижу, а ты просишь в любви исповедаться, – мелькнуло в голове. – Не на того напал».
– Леонида Мартынова, – выпалил я.
– Старый маразматик, – сквозь зубы процедил Кузнецов. – Ещё кого?
– Игоря Шкляревского.
– Мелкота, – вконец разочаровался Кузнецов. И, давая понять, что разговор закончен, добавил: – Завтра принесёшь свои стихи.
Это теперь ясно, что неведомая сила вынесла меня прямиком на Юрия Поликарповича Кузнецова, у которого ещё не было знаменитых книг, но сам он совершенно чётко осознавал своё место в русской поэзии. И в каких бы дружеских отношениях мы порой ни находились впоследствии – язык не поворачивался назвать этого человека запанибратски по имени. Для меня он всегда был и остаётся Юрием Поликарповичем.
А тогда подумалось: «Ну и тип! Какие могут быть стихи! Да гори оно огнём!»
Однако на другой день я сидел в том же кабинете и с удивлением наблюдал, как терпеливо Кузнецов читает мою рукопись, раскладывая её на три стопки. Над одним из лирических откровений он хмыкнул: «Шла она, к другому прижималась, и уста скользили по устам».
Наконец он привстал, потёр руки, хлопнул ладонью по одной из стопок и объявил приговор, победно и разоблачительно глянув на меня:
– Это – Рубцов!
Хлопнул по второй:
– Это – твоё!
Третью он пренебрежительно и резко отодвинул от себя:
– А это отнеси в журнал «Юность».
Потом посмотрел на меня столь торжествующе, как будто положил на обе лопатки:
– Иди заполняй учётный лист.
* * *
Юрий Кузнецов создал свою державу, свой поэтический мир, прописал свои законы и каноны. Строжайше охраняя чистейшие родники русского языка, поэт возвёл храм на берегу народной памяти, где прозвучали и поныне звучат откровения, которые опередили время и предсказали надвигающийся хаос.
⠀
Владимир Бояринов
Слово о поэте
Казалось бы, невозможно пробудить лирические чувства в наше явно нелирическое время одними стихами. Но оказалось возможным. Наверное потому, что творческий настрой поэта определяется не только проблемами и коллизиями сегодняшнего дня, но и всей русской историей, русской природой, широтой и тайной русской души. Иначе говоря, любовью к Отечеству, не согнувшемуся под властью временщиков, не отдавшего чужеземцам свою самобытность, не предавшему свою историческую память.
Однажды прочитав стихи В. Г. Бояринова к ним хочется возвращаться, еще раз ощутить исходящую от них энергию и теплоту, еще раз порадоваться и удивиться. Именно такое чувство возникает при каждой новой встрече с большим талантом.
Патриотизм поэзии В. Г. Бояринова – это не что-то дежурное, это естественный образ его мыслей и чувствований, это главенствующий мотив всего его творчества. В его стихах русская природа – это не фон, на котором происходят те или иные события, она – «соучастница» этих событий, их органическая составляющая. Такой подход автора создает ощущения некой целостности, помогает глубже понять и почувствовать происходящее, вызывает доверие к нему. Герои его стихотворений – живые люди со всеми их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами. Они не только узнаваемы, они знакомы, близки нам по духу, по своим переживаниям, радостям и горестям. Они вызывают симпатию и сочувствие у читателя, так же как у поэта.
Следует подчеркнуть, что В. Г. Бояринов в своих поэтических зарисовках, наблюдениях и обобщениях выверено точен и воспринимается читателем не только как поэт, но и как социолог, познавший историческую сущность происходящего, как философ, проникший в мировоззренческие глубины поступков и проступков людей, их поисков и заблуждений.
В его поэтическом творчестве не только очевиден собственный подход к отражению нынешних реалий, его неравнодушие и заинтересованность в благополучной судьбе России, но и явно виден свой поэтический стиль.
Стихи В. Г. Бояринова не перепутаешь ни с какими другими. Они звучат и как лирическая песня, и как озорные частушки, всегда находящие отзвук в сердцах читателей.
⠀
Вилен Иванов,
член-корреспондент РАН, доктор философских наук, профессор
⠀
И главнее стихов в жизни у меня ничего и никогда не будет. Стихи меня вынесли из Сибири в Москву.
Благодаря стихам я нашел свое место в жизни.
Надо уметь пользоваться тем, что тебе подарено по жизни.
⠀
Владимир Бояринов
Метель
В краю таежном и далеком,
Там, где нельзя окинуть оком
Ни глушь дремучую, ни степь,
Метель посажена на цепь.
Когда она в ночи завоет,
Проснется сердце и заноет,
И боль становится остра,
И не забыться до утра.
Там – за Смородиной-рекою,
Там – за калиновым мостом,
Открытый бурям и покою,
Стоит и мой крестовый дом.
Там по суглинистому скату
Крылечко стелется к закату,
По брови вросшее в былье
И стерегущее жилье
Когда трещат в печи поленья,
Когда сильней обыкновенья
Метель на волчий дует след, —
Пускай в окне не гаснет свет.
В краю таежном и далеком
Тому бесстрастность выйдет боком,
Кто, греясь возле очага,
Не вздрогнет, словно от испуга,
Не выйдет в ночь на голос друга,
На крик о помощи – врага.
Белая лебедь
Как же так? Что же ты натворила!
Это все от твоей красоты.
По весне тебя сглазил Ярило, —
Обернулась облаком ты.
Стало облако лебедью белой.
Но стрелой в синеве промелькнул,
Взвился в небо недобрый и смелый
И тебя на лету умыкнул.
Где ты? Был я во вражеском стане,
Что раскинулся в диких степях.
Был на острове славном Буяне.
Гостевал у Кощея в цепях, —
Да на тех ли тяжелых галерах
В запредельных соленых морях.
Был на рынках людских и в гаремах
По нелегком пути из варяг.
Но нигде о тебе ни намека,
Даже слыхом нигде не слыхать…
Я вернулся живым издалека,
Стали раны мои засыхать.
Больше сердцу любовью не бредить,
Если новой любви не дано…
Что там? Снег.
Кто там? Белая лебедь
Снова крыльями бьется в окно.
Из детства
Я бегу. Полки разбиты.
Отступая налегке,
Укрываюсь от обиды
На заветном чердаке.
Здесь ветра свистят, как черти;
Здесь уже который год
После бабушкиной смерти
Богородица живет.
Мы давно уже знакомы,
И, похожестью маня,
Все глядит она с иконы,
Словно бабушка моя.
Пусть она меня в обиду,
Словно бабушка, не даст;
Пусть рассердится для виду
И прикрикнет: «Вот я вас!…»
***
Только перепел свищет о лете,
Только ветер колышет траву.
Обо всем забывая на свете,
Я гляжу и гляжу в синеву.
Ничего я для неба не значу,
Потому что на вешнем лугу
Я, как в детстве, уже не заплачу.
Не смогу.
Поздно
Август осыпался звездно,
Зори – в багряном огне.
Поздно досматривать, поздно,
Встречи былые во сне.
Встретим улыбчивым словом
Первый предзимний рассвет.
Прошлое кажется новым,
Нового в будущем нет.
Дорого только мгновенье,
Только любовь на двоих.
Ты отогрей вдохновенье
В теплых ладонях своих.
Веки с трудом поднимаю,
Слезы текут из очей.
Как я тебя понимаю,
Ангел бессонных ночей.
Полночью я просыпаюсь
С чувством неясной вины.
Каюсь, любимая, каюсь!
Поздно досматривать сны!
Эта лихая погода
С первой снежинкой в горсти
Нам не подскажет исхода,
Нам не подскажет пути.
Вырваться надо на волю,
Надо дойти до конца
Нам по бескрайнему полю
До золотого крыльца.
В темени невыносимой
Мы спасены от беды
Светом звезды негасимой,
Светом падучей звезды.
Предчувствию вослед
Я возвращусь не прежде,
Чем прозвенит рассвет.
Лечу вослед надежде,
Предчувствию вослед.
Звезда моя земная,
Моя земная суть,
Сама того не зная,
Предначертала путь.
Запел, забился зяблик,
В груди затрепетал:
«Не трогай райских яблок!» —
А кто бы спорить стал.
Зачем о прошлом плакать,
Зачем скорбеть, когда
Вонзаешь зубы в мякоть
Запретного плода?
А косточки от яблок,
Подхватывая влет,
Клюет залетный зяблик.
И пусть себе клюет!
Струг небесный
Ты увидишь не скорее
Воскресения, мой друг,
Как я высек из хорея
Именной работы струг.
Вровень с ветром, вровень с тучей
Я поставил паруса,
И вознесся струг летучий
В заревые небеса.
Не страшны ему цунами,
Не грозит ему тщета,
И лихими временами
Не разъедены борта.
То не ропот русской вьюги,
Не борей свистит в кулак, —
То заспорили на струге
Пушкин и Гораций Флакк.
Ломоносов, как я понял,
И Державин тоже здесь.
Или я еще не помер,
Или помер, но не весь.
Как уйду я – рать святая
За отеческим селом
Пропоет в скитах Алтая
Староверческий псалом.
Звякнут ядерные цепи,
Вздрогнет дедушка Иртыш:
«Видят матушкины степи,
Как высоко ты паришь!»
И пышна, и величава,
Пропоет вослед Москва:
«Я твоя земная слава
И законная вдова!»
Сокрушенные ашуги
И шаманы языка
Сложат о небесном струге
Свод сказаний на века.
Заповеданы секреты
На столетия, мой друг:
– Кто вцепился в хвост кометы?
– Кто уселся в звездный струг?
И пока на Красной Пресне
Хоть один живой поэт
Распевает наши песни —
Есть Господь, и смерти нет!
Дума
Ты в раздумье раскрыла обложку —
Со страниц раскатились грома.
Ты сама допустила оплошку
И ответишь за это сама.
Двадцать лет эта книга таилась,
Двадцать лет, подбирая ключи,
Бесшабашная сила томилась
И дремала на русской печи.
Ты зачем одинокие ночи
Растревожила гулкой грозой?
Ты зачем беспросветные очи
Окропила живою слезой?
Заворочался лежень от шума,
От крылатого зуда в руке, —
И твоя сокровенная дума
Загудела в моем кулаке.
Зажужжала, заныла, запела
Золотая от солнца пчела;
Потаенные струны задела,
Окаянные путы сожгла.
Медом ягодным плоть налитая
Ослепила своей чистотой.
– Хорошо ли тебе, золотая?
– И не спрашивай, мой золотой!
Я пойду на Тугарина-змея,
Отсеку ему девять голов.
Этой сказке перечить не смея,
Жди меня еще девять годов!
Жди меня. Как расчищу границы,
Щит на вражьих воротах прибью, —
Отпущу из победной десницы
Сокровенную думу твою.
Pervigilium Veneris
Кто грозовой воды испил,
Того желанье не погубит.
Еще полюбит, кто любил;
Кто не любил, еще полюбит.
Весна идет! – и зацвели
Подснежники в оленьих взорах.
Весна идет! – и журавли
Играют свадьбы на озерах.
Олень победно вострубил,
Взойдет заря – журавль вострубит.
Еще полюбит, кто любил;
Кто не любил, еще полюбит.
* * *
Мы метали снежки – не ножи,
Но как сильно и метко метали!
Мы друг друга пытали: «Скажи,
А под сердце они попадали?»
Ради жертвенной жизни самой
Утопали на ложе.
На клубы вихревые зимой
Становились похожи.
Этот стон, этот сон до зари
Слаще ангельской песни.
Ты меня умоляла: «Умри!»
Умоляла: «Воскресни!»
Все сбылось.
А без грешных страстей
В этом жертвенном зале
Мы похожи на лишних гостей,
Тех, которым на дверь указали.
* * *
Все дожди, но уже не медовые,
Все идут, но уже стороной.
Были дни золотые, бедовые,
А беды среди них – ни одной.
Было время, да к осени минуло.
Ни вдова и ни мужу жена
Проводила веселого, милого,
Да вот так и осталась одна.
Но дожди не забыла медовые,
Помнит их и желанный, родной,
Были дни золотые, бедовые,
А беды среди них – ни одной.
* * *
Ой да не по нашей воле
Расходилась вьюга в поле!
Вьюга в поле расходилась,
Наша доля заблудилась.
Ой да не по нашей воле
Не нашлось приюта доле.
Наша доля волком воет —
Никто двери не откроет.
Бегемот
Книга Иова (40:10—19)
Вот бегемот, творенье, как и ты.
Траву жуёт, как прочие скоты.
Но в чреслах прорастает
прочность древа,
Таится крепость в пуповине чрева,
Кедровый хвост нисходит со спины,
В причинном месте жилы сплетены,
Как из пластин стальных
хрящи и зубы,
А кости – словно бронзовые трубы.
И никакая в мире Божья тварь
С ним не тягалась ни теперь,
ни встарь.
И нет в руках Создателя оружия
Отважнее, чем он, и неуклюжее.
Он почивать уходит в тростники,
Находит тень под ивой у реки;
Он целые потоки выпивает,
Когда в жару поглубже заплывает,
И даже Иордан, испитый всласть,
Не утолит разинутую пасть.
Сон соблазнит – и сладкая дремота
Заворожит сознанье бегемота…
И в этот миг, когда недвижим взор,
Между ноздрей вонзается багор!
Аленький цветок
Я срубил крестовый дом,
Говорят: «Грешно».
Дописал печальный том,
Говорят: «Смешно».
Ловок на руку и спор
Завидущий бес.
Запылал в саду костёр
До небес.
О любви заветный том
Запылал в огне.
Запылал крестовый дом
Со цветком в окне.
Если завтра я умру —
Погорюй чуток.
Я на небо заберу
Аленький цветок.
Буду нежить, чтобы рос,
Буду поливать.
Всех, кто дорог мне до слёз,
Буду вспоминать.
Страда
Все мужики – в упругой силе,
И все досужи покосить.
Покрасовались, покосили,
Пора бы и перекусить.
Мы чёрный хлеб вкушаем с луком,
Мы лук обмакиваем в соль,
И в том, что царствуем над лугом,
Не сомневаемся нисколь.
Мы и сказать бы не сказали,
Мы и помыслить далеки:
Какими жуткими глазами
Глядятся в небо васильки.
Они и скошенные дышат
И голубым огнём горят,
Они и видят все, и слышат,
И ничего не говорят…
Земляника
Медведь набрёл на грибника,
И в лес погнал его, пока
Грибник с обрыва не сорвался.
Он покатился кувырком,
Но зацепился пиджаком
За крепкий куст, и жив остался.
Висит над пропастью грибник
И замечает в тот же миг —
Внизу другой медведь возник —
Беда представилась двуликой.
От безысходности завыв,
Грибник увидел – весь обрыв
Усыпан крупной земляникой.
Держась одной рукой за куст,
Он плод сорвал…
Ах, что за вкус,
Насквозь пронизанный страстями!
Над пропастью,
на волоске
Подольше бы висеть в тоске
И землянику есть горстями!
* * *
Когда из поволоки
Пробрезжит на востоке
Рассветная межа,
Пускай тебе приснится
Осенняя зарница —
Заблудшая душа.
Впусти ее без страха,
Она всего лишь птаха
Меж небом и землей,
В своем скитанье давнем
Не ставшая ни камнем,
Ни мудрою змеей.
За то, что эти годы
Делила все невзгоды
И горести твои,
Нарви ты ей морошки,
Корми ее с ладошки,
Водой ее пои…
* * *
Еще дымок над крышей вьется
И переходит в облака —
А дом отцовский продается,
Как говорится, с молотка.
Еще стоит цветок герани
На подоконнике моем,
Тропинка узкая до бани
Еще не тронута быльем.
Еще ночные бродят сказки,
И ветер стонет как живой,
И без утайки, без опаски
За печкой плачет домовой.
Трещат сосновые поленья,
Горчит смолевый чад и тлен,
И все четыре поколенья
Глядят потерянно со стен.
И старики глядят, и дети
С поблекших снимков… И меня
Никто на целом белом свете
Не встретит больше у плетня.
Гадюка
На сугреве сомлела гадюка,
В ядовитое впав забытье.
В три погибели скручено туго
Подколодное тело ее.
Все положе восходит и выше
Расторопное солнце весны.
И дыханья змеиного тише
Над ползучей сплетаются сны.
А во снах – заливные левады,
Виноградье небесных садов
И в грехах искушенные гады
Под упругою плотью плодов.
Но зачем, накреняясь как птица,
Ясный всадник летит на нее?
И взметнулась в порыве десница,
И блеснуло в деснице копье!
Над седым ковылем просвистело.
Полыхнуло в глазах кумачом —
Это солнце с утра захотело
Позабавиться ярым лучом.
И затем потревожило гада,
Безмятежным уснувшего сном,
Чтоб с избытком не вызрело яда
У него на сугреве земном.
Одна ночь Ивана Денисовича
Бор сосновый. Ночь – как деготь.
Мошкариный перепляс.
Тонкий месяц – рысий коготь
В грузном облаке увяз.
Бродит хищник тихой сапой
С пылью звездной на усах,
Перекатывая лапой
Облака на небесах.
Бродит рысь тропой кромешной —
Ночь проходит без следа.
Кровянеет над скворешней
Одинокая звезда.
Что-то будет, что-то будет!
Вот вонзился коготь в тын…
Сына родина забудет
Иль ее забудет сын?
Станет блудным, станет сучьим
И чужим через годок.
Коготок скользнул по сучьям,
А по коже – холодок.
Даже вслух никто не спросит:
И куда же он исчез?
Рысий коготь травы скосит
Где-нибудь на Пер-Лашез.
Лишь тогда его полюбит
Обезумевшая мать,
И хвалы ему вострубит
Всепрощающая рать.
Что ему до лести лисьей,
Если плоть укроет мрак?
Рвет потемки коготь рысий
И не разорвет никак…
Лучше прошлого не трогать
И не знать – что впереди.
Тонкий месяц – рысий коготь,
Старых ран не береди.
Белая кость
Соседский пёс, полупородка, —
Полуовчарочий оскал,
Полутерьерская бородка, —
Вниманья общего искал.
Я потрепал его по холке,
Слегка за ухом почесал.
«Ты – зверь! Тебя боятся волки!» —
Многозначительно сказал.
На знак привета и участья
Он сел, он выронил язык,
Он замахал хвостом от счастья:
«Ты проницательный мужик!»
Он принял стойку, встрепенулся,
Залаял вдруг назло врагам,
Исчез мгновенно, вновь вернулся, —
И кинул кость к моим ногам.
Божий день
День сгорает на закате,
Исчезает без следа,
Без стенаний об утрате,
О потере навсегда.
Пусть он был не самый лучший,
Пусть не чудо из чудес, —
Это же не пёс заблудший
Появился и исчез.
Время вязкое в тумане
По наитию течёт.
Может быть, в моём кармане
Дней таких наперечёт.
Оклик, брошенный на сдачу:
– Собирайся, старый пень! —
Вдруг услышу, и заплачу:
Догорает Божий день…
Ковчег
Я накануне пил за Ноя,
Пил за ковчег, за люд и скот,
За веру в царствие иное
И за спасительный исход.
Пир отгремел. Всю ночь на блюде
Сияло яблоко во мгле,
В незапечатанном сосуде
Вино томилось на столе.
Парило. Тучи пьяным строем
Под блеск зарниц на приступ шли.
Видения искристым роем
Гудели, реяли и жгли.
Ной в сновиденьях рваных плавал,
Когда в супружеский ночлег
Проник промысловатый дьявол:
«Признайся, дева: где ковчег?»
В объятьях стиснул шестикрыло,
Печать сомнений стёр со лба.
Она раба. Она открыла
Небесной тайны погреба.
Разверзлись хляби. И протопал
Окольный гром, пьяней вина.
Земля хмельна была потопом,
Была погибелью полна.
Навстречу буре разъярённой,
Спрямив спасительный разбег,
Ной вывел в море разорённый
Бесовским промыслом ковчег.
И мы плывём на судне утлом,
Разбитом и родном до слёз.
Мы не потонем завтра утром
И послезавтра между звёзд.
Псалмы поём. А в трюмы хлещет.
Справляем бал у сатаны,
А сердце бедное трепещет:
«Мы спасены! Мы спасены?»
Восходит солнце на рассвете,
Печатям стёртым вопреки.
Да хоть потоп! – живём как дети
Или слепые старики.
Как нынче ночь светла
–
На нашем берегу костров
не разжигают.
На нашем берегу такая тишина!
Но пахнет по ночам осиновою гарью
И даже ваша музыка слышна.
—
Донёсся звонкий смех.
И зримо, и весомо
Ударилась волна о ледяной причал.
На вашем берегу
играют Мендельсона…
Как нынче ночь светла!
Как слышно по ночам!
—
Осенние дожди давно отморосили.
Деревья, и дома,
и дальний плёс в снегу.
Красиво ты живёшь.
Живи еще красивей!
На противоположном берегу.
* * *
Словно ушла от погони,
Словно спасенье нашла —
Так и упала в ладони,
Страхом своим обожгла.
—
Птица моя голубая,
Полно чураться чудес —
Это тебя, погибая,
Вымолил я у небес.
—
Или чужую сквозь слёзы
Не увидала слезу?
Хочешь, на вольные плёсы
Нынче тебя отнесу?
—
Вербы к земле пригибая,
Ветер свистит у плетня.
Птица моя голубая,
Не улетай от меня.
Какие слова говорил
Я женщину боготворил
За то, что меня не любила.
Какие слова говорил! —
Она их под утро забыла.
Я встал и встряхнулся, как пёс:
Да что за беда, в самом деле!
Куда меня ветер занёс?
Куда мои очи глядели?
Спасибо, беду отвело;
Спасибо, что явлено чудо!
А ты забирай помело
И сваливай живо отсюда!
Не любишь? И я не люблю!
Ты ведьма? Я вчетверо злее! —
Я это гнездо подпалю —
Из подпола выползут змеи!
Уже улетаешь? Лети!
Дурак бы тому огорчился.
…А не разобьётся в пути?
Эх, что-то я погорячился…
* * *
Тишина у берега,
Лодки на мели.
Ночью вьюги белые
Берег замели.
Всё под снегом спрятали,
Но за кромкой льда —
Бакены неснятые,
Стылая вода.
* * *
Этой ночью над равниной
Дух земли струился пряный.
И, преданьями хранимый,
Брёл с востока конь багряный.
И зануздан, и осёдлан,
Но без всадника и цели
Проходил по тихим сёлам,
И подковы не звенели.
А под утро дождик капал,
Мать печалилась о сыне,
На поляне заяц плакал
Да шептались две осины.
Слово и дело
Как сойдутся мудрецы,
Мудрецы, мудрецы, —
Гордецы и хитрецы,
Хитрецы, хитрецы, —
Что один наговорит,
Говорит, говорит, —
То десяток повторит,
Повторит, повторит.
А за ними и народ,
И народ, и народ
Берёт слово в оборот,
Оборот, оборот;
Начинает повторять,
Повторять, повторять;
Начинает претворять,
Претворять, претворять!
Не усердствуй, не твори,
Не твори, не твори! —
Поскользнёшься на крови,
На крови, на крови!
Снова родина в огне,
Вся в огне, вся в огне.
Мать рыдает обо мне,
Обо мне, обо мне.
Мать рыдает о тебе,
О тебе, о тебе.
Всем воздастся по судьбе,
По судьбе, по судьбе.
Вновь сойдутся мудрецы,
Мудрецы, мудрецы.
Гордецы и хитрецы,
Хитрецы, хитрецы.
Скажут: «Что там за урод, —
Вот урод, вот урод! —
Сделал всё наоборот?
Вот народ! Вот народ!»
Солнце горячее
«Солнце горячее, очень горячее, —
Тихо сказала старушка незрячая, —
Как не печально, но, кроме него,
Я не увижу уже ничего».
Сверглось июльское солнце за крышами.
Все это видели, все это слышали.
Смолкло застолье. Лишь муха, жужжа,
Джем золотой подъедала с ножа.
То ли из космоса, то ли из Пушкина
Вырвалось кроткое слово старушкино.
Ночь наступила. Но мы всё равно
Славили солнце и пили вино.
Под хвост, под дышло,
под копыта
Позавчера, воскресным днём
Я разговаривал с конём.
– Разбита жизнь моя, разбита
Просёлочная колея!
Под хвост, под дышло, под копыта
Попала молодость моя!
– Мой дорогой, а я пишу.
Я, как никто другой, пашу.
– Зачем живём на белом свете,
Зачем рождаемся на свет?
Зачем нужны страданья эти,
Которым оправданья нет?
– Мой дорогой, а я пашу.
Я, как никто другой, пишу.
– Узда и кнут – какая гадость!
Какая мерзкая юдоль!
И ни одна на свете радость
Не пересилит нашу боль.
– А я пашу, мой дорогой.
Спешу я, как никто другой.
– Но счастье – не луга с любовью,
Не стойло, не мешок овса,
А тот, последний путь на бойню
Длиною в целых полчаса… —
Приходят кони табунами
И разговаривают с нами.
Наизусть
Я собираюсь понемногу
В ту, запредельную дорогу.
Запоминаю наизусть
Любовь и радость, боль и грусть.
Но ветер памяти, как вишни,
Отряс классические вирши:
Храни меня, мой талисман… —
А дальше темень и туман.
Не за страницами былого —
Во мне сначала было слово.
Едва промолвишь: Отче наш… —
И расточается мираж.
Паром
Гудит паром, скрипит паром,
Трещит паром брусчатый.
Храпит Харон, трубит Харон,
Мертвецким сном объятый.
И рёв, и стон со всех сторон,
И ветер свищет в уши:
«Проснись, Харон! Подай паром!
Явись по наши души!»
На заберег со всех сторон
Народ стекает с улиц:
«Настало время похорон!
Проснись, проснись, безумец!»
Завяз паром, застрял паром,
Засел паром на мели.
«Вы мне, – взревел старик Харон, —
Смертельно надоели!
Молите, пусть не грянет гром,
Не оскудеет Волга.
Не торопите свой паром —
Живите долго-долго…»
Выбор
Какая досада —
Стоять среди сада
И голос услышать:
«А ну, выбирай
В мгновение ока,
В два счёта, в два скока
Без ложной утайки:
Ты в ад или в рай?»
Какая досада!
А я среди ада
Отнюдь не капусту
С оттяжкой рублю.
Досада вторая —
А я среди рая
Отнюдь не безгрешно
Царевну люблю.
И что там за спешка?
Орёл или решка?
Король или пешка?
Указ или весть?
Не надо, не надо
Ни рая, ни ада, —
Такой преизбыток
У нас уже есть.
Ушедшему лету вослед
С августом знойным расстались,
Кончились летние дни,
Нам на прощанье остались
Воспоминанья одни.
Лето на солнце сгорело,
Испепелилось дотла.
Девушка песни допела,
Женщина свечи зажгла.
Мы распростились со сказкой
Ветер вослед зарыдал.
Ты оглянулась с опаской.
Я на судьбу загадал…
Песня живого огня
Весеннему ливню протянешь ладонь,
И кажется —
звёздный осыпался колос.
Безлюдно и тихо. Но вечный огонь
В ночи обретает и силу и голос.
Крылатая песня живого огня
Восходит кругами высокой печали.
И звёзды яснеют, молчанье храня;
И древним преданьям
не спится ночами.
И вечная память за песней вослед
Восходит на стогнах
салютом Победы.
Огонь изглубинный,
вливаясь в рассвет,
На внешних полях поднимает побеги.
И вновь голубеют погожие дни —
И солнце выводят на майское небо.
Слагают былину живые огни
Погибшим в годину
страданий и гнева.
Ключи от печали
Ни страдать, ни рыдать
я не стану в ночи,
Я вчера потерял от печали ключи.
Пусть мерцают во тьме.
Пусть другой бедолага
Их поднимет со дна
колдовского оврага.
Пусть сомненья его
раздирают на части,
Пусть ревнует глупец
и сгорает от страсти.
Звезды над бедолагой
рассыпали смех.
Я в углу рассмеялся счастливее всех!
Срок
Я умру на заре. Боже мой,
И на это достанет отваги.
Буду долго лежать, как живой,
В придорожном овраге.
Молча, без покаянья, один
Отойду. Будет дождичек капать,
Будет ветер касаться седин,
Будет горлинка плакать.
Журавли надо мной прокричат.
Пусть кричат – их никто не осудит.
Ни жены, ни детей, ни внучат
Даже близко не будет.
Там отец, там родимая мать
Ждут меня. Так о чем я стенаю?
Лучше б смертного срока не знать.
Я доподлинно знаю.
Холодеет мятежная кровь,
Стынет белое тело.
Ты хотела сказать про любовь?
Ангел мой, ты успела.
В мире моих снегов
В мире, где вечера
Тонут в немой глуши,
Только ещё вчера
Не было ни души.
Ночью светлым-светло
От первобытных звёзд.
Время вразвалку шло
На заревой погост.
В мире моих снегов
Воздух студёный чист,
Путаных нет следов,
Дерзкий не слышен свист.
Только откуда трель
Вышла на берега?
И голосит капель:
«Марья, зажги снега!»
Вот, навалясь на тын,
Время пошло на слом:
«Хватит, медвежий сын,
Спать беспробудным сном!»
Я открываю дверь
Резкому стуку вслед:
«Что там ещё за зверь?
Что там ещё за свет?»
С птицами на плечах,
С радостью на лице
Вижу тебя в лучах
На золотом крыльце.
Я выхожу во двор,
Сонный оставив склеп…
…Это с тех самых пор
Я от любви ослеп.
* * *
За кленовую ветку луна
Зацепила нечаянно боком,
И смеётся, и смотрит она
На меня немигающим оком.
«Ты не спи, – говорит, – потерпи.
Хочешь, сделаем снежные струги
И с тобою махнём по степи
Поднимать за погостами вьюги?»
«Ничего, – говорю, – не хочу.
Ты сама это знаешь прекрасно».
И лицо от неё ворочу,
И забыться стараюсь напрасно.
Надышала на окна луна —
Это что за нелепая шутка?
Но горят на стекле письмена:
Как прочтёшь – и отрадно, и жутко.
Моя держава
Гудит, стенает, завывает,
Во мгле свирепствует метель,
Перины снежные взбивает
И стелет царскую постель.
И кровью брызжет на подушки,
Срывая ягоды с рябин.
А мне теплым-тепло в избушке,
А мне спокойно – я один.
Уединение – держава
Небесных замыслов в ночи,
Пока перо моё не ржаво,
Пока огонь гудит в печи.
