Читать книгу Москва литературная №2 (9), 2025. Стихотворения. Проза. Рецензии. Интервью - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Поэт, прозаик, дизайнер-стилист. Живет в Москве. Окончила химический факультет Чувашского государственного университета. Дипломная работа опубликована как научная статья в журнале Российской академии наук.

Член-корреспондент Международной Академии наук и искусств. Член Союза писателей России, Российского Союза Писателей, Московской городской организации СПР, Русского литературного клуба.

Имеет звания: «Елена Талленика – поэт года 2017» (МГО СПР); «Елена Талленика – поэт года 2024» (НП «Литературная Республика»); «Звезда», «Мастер», «Гранд Меценат», «Гранд – Магистр» и «Премьер – Магистр» (Международный Фонд ВСМ). Награждена медалями «Патриот России», «75 лет Победы» и «80 лет Победы в Великой Отечественной войне»; «Георгиевская лента- 250 лет», «Святая Русь»; рядом общественных наград Российского союза писателей и Московского городского отделения СПР: «Цветаевские костры», орденом «За вклад в литературу России ХХI века» и другими.

За значимый вклад в развитие портала Стихи.ру награждена медалью «Просветители Кирилл и Мефодий». Отмечена медалью «Литературный Олимп» Евразийского Союза писателей, медалью Петра I Международной академии наук и искусств. Награждена звездой «Наследие» II и III степени Русского императорского дома и Российского союза писателей. Победитель конкурсов: «Лучшая книга года», «Поэт XXI века», «Поэзия XXI века», «Слово к русскому народу», «Писатель, современник, гражданин», «Москва – Нью-Йорк», «Россия – Франция».

Участник программы Русского литературного салона в Центре науки и культуры в Париже. Лауреат литературных премий имени М. И. Цветаевой, И. А. Бродского, А. А. Ахматовой, М. А. Волошина, Н. С. Гумилева, В. В. Маяковского; Сергея Есенина «Русь моя» и других. Лауреат Кубка мира по русской поэзии, конкурса «Серебряный Крест» с вручением серебряного креста «Во славу Божию». Многократный финалист национальной литературной премии РСП «Поэт года» и «Наследие».

Произведения автора переведены на несколько языков. В 2018—2025 годах вошла в число авторов «Антологии русской поэзии». Публиковалась в сборниках МГО Союза писателей России, «Каталоге современной литературы», альманахах Российского союза писателей, НП «Литературная Республика». Регулярно выступает на поэтических чтениях Российского союза писателей и в столичных литературных салонах. Участник Кубка большого Московского СЛЭМа – 2024. Исполнила роль в полнометражном фильме Евгения Степанова «Основной вопрос».

Автор 14 книг. Творчество Елены Талленики высоко оценивают рецензенты и критики. Из аннотации к некоторым книгам:

«ЛИКБЕЗНА…» – «сборник уникальных стихотворений с ярко выраженным авторским почерком на грани гениальности и безумства. Мистическая, экзистенциальная, чувственная, философски окрашенная лирика о поиске и разрушении собственного „Я“ в мире, лишенном любви и сочувствия, а также об обретении счастья в простых вещах, дарованных природой, Богом и человеческим теплом, – обезоруживает искренностью. Эта книга – монолог Духа, обращённый к надежде, вере, любви и ко всей Вселенной».

«НОЧЬ ВЫСОКОГО ДО…» – поэтическое цунами автора, сравниваемого критиками с Цветаевой, Бродским и Маяковским, но, несомненно, имеющего ярко-выраженную индивидуальность. Любители и знатоки поэзии безошибочно узнают ее уникальный стиль: современный язык, непредсказуемость последующей строки, всеобъемлющую чувственность и безбрежность Мысли. Сотканная из тончайших нитей души, поэзия автора подкупает искренностью, небезразличием, прямотой и честностью. Это Книга о Себе самой и о каждом из Нас… Елена Талленика – известная московская поэтесса. В ее стихах – энергия подсознания, яркие образы и чуткая душа лирической героини. Эти стихи надо уметь прочитать сердцем.

Немного от мамы, немного от папы…

остальное – работа над собой.

⠀

Елена Талленика

– — нервозность пальцев – —

я – мим – нервозность пальцев воздух очертив в стекло уткнулась: умри на сцене если так здоров что ноги клешам на тельник полосатый крест нательный спины сутулость я – мим я мимо возгласа прошла грим от higoshi он – манекен он чей- то уикенд стекло – преграда в чужой стране за слоганы борьба малюткой йеной гиены трастов на мозги плюют монетки градом нервозность пальцев чувства выдает обыкновенно за токио забавно наблюдать наощупь лица дизайнерские стили маскарад защитных масок жара залив не выпустит волны не освежиться на градуснике риска поднялась грозяще glassу: за тридцать… хорошо тому кто мал кто мил юн певче а если сорок и грозится срок морщинкой губной… я – мим спасает от higоshi грим мой возраст вечен всегда семнадцать пусть берет нуар зумм цейса крупно… японочки – земная милота японой мамы молочные – на ожерелья зуб люби и тискай но в черном все какой же я везун во всем упряма токийских модниц не хотела но пополню списки витринных гряд не обходя ищу стекло побольше чтоб можно было сразу с мостовой легко вместиться тогда воображение-вещун мной гейшей горшей твою тоску в чужой стране витрин увидит в лицах… я-мим я не умею осязать на оттиск пальцев прикосновение захватывает дух мое свободам мое нижней нежней волне слизать на пирсе в водах которые в аомори кабалятся райдзи в угоду…

– — либо – —

просто скажи люблю выманив зверя возгласа вой растяну во времени на глубину зрачка я не сама прошу я старовером логоса по алфавитам рыщу в берестяных клочках я никому сестра и никому попутчица я никому жена сытностью здравных блюд в красных флажках загон самая горькая участью либо скажи люблю либо стихи убьют…

– — духа огня призовут

для итога… гогену – —

прочь из парижа от клекота города воротом стиснута шея бант сальный старый костюм будто швеями вспоротый трубка раскурена пыхом кресальим прочь в полинезию с сыльными беглыми черными цве’тными желтыми белыми в днище лазурное франции родины все ли колонии нынче уродины все… приглядишься и взгляд остановится на малолетке из мирного племени если красавица рыбкою ловится если от родичей харч за пленение грех не воздастся традиции сложены сложно ли девочку сделать беременной кисти и краски таланту вельможенны белая кожа холстов кратковременна …муза – зови ее жестом и криком палкой гони если хочет свободы все что окажется равновеликим только инстинкт продолжения рода ей любопытно тебе одержимо где там датчанка с пятью сорванцами разве ты первый без слез и нажима женщин меняешь клянясь праотцами любишь не правда обряд просвещения новое слово в ее обиходе полинезийка сродни угощению в богом забытом краю и народе лет через сто фанфароны в манишках живописуя гогеновы будни прелести юной техоры в париже так же возлюбят ее не убудет жаль что не знала о вечной джоконде вечном законе: судьба гениальна думала люди на время уходят старый cocen путь не выберет дальний выбрал – париж не ссылает навечно слава и деньги не ждут слишком долго если француз поступил опрометчиво духа огня призовут с чувством долга…

– — амба – —

я прихожу читать в библиотеку писем выкраивая ночь как двоечник студент зерном рациональным разметан звездный бисер мне даже свет не нужен он лишний оппонент тому что в отраженье оконной амальгамы на что влияет время и целибат луны в депо трамвай последний и номер моногамный в библиотеке писем посланье выходным один у совпаденья пороховой запальник другим трамваям амба я их взрываю все а этот сувенирный пустив по рельсам спальни сама легла в колеса окрасить красным снег который выпал утром из порванных конвертов он целый год не таял не тает и теперь в библиотеку писем вход разрешен бессмертным в эпистолярном жанре не избежать потерь…

– — флейц… небо

нарисованное алым – —

глаза их встретились на прошлого манер так будто век не уходило время вязало шарф в испанское кашне и под абриго ладило кисет не просто всем а им сложней поверь жестокое познали убыстренье еще юнцами начали любить а встретились и каждый лунно сед давай посмотрим что произойдет через мгновенье после смены века бессмертие да это все обман в зрачках то полутает то вдруг жжет и некуда поставить пышный куст не любит роз любовница эль греко от чьей реинкарнации до жен так далеко как крит от сиракуз ведь зрителю не отточить манер остались в прошлом больше не вернутся на первом междометии вздохну а на втором рассудок призову увы и ах те двое это мы глазами встретились уже не обмануться ведь небо будто алым полыхнув стемнело первой выпустив сову давай понаблюдаем я за ней и за тобой я за собой устала вся на виду мне старость не идет и на глазах как будто ожила той памятью эльгрековой любви так преждевременной как будто вырастала не в тех средневековых городах где только мясники не в кружевах но все противоречия не в нас – флейц – небо нарисованное алым и века мало оказалось вот и ждем теперь что снова отведет от той не проявившейся черты ни на асфальте ни на щечно-впалом извечном выражении тоски что носогубным складкам счет ведет он время для меня опередил быть понятой за триста лет до срока смотри как нежат руки покрова и как ломает внутренний огонь а кто сейчас в натурщицы возьмет кому известны морок и морока что остается – только цвет кровав в посланиях к судьбе мой дорогой в них голосу прорваться суждено я на него всецело полагаю душа нагая тело обретя останется на фресках бунтовать не управляемо сюжетами стило лишь угольным наброском балаганьим из барной суеты островитян в ее чистосердечье уповать…

– — осень арля хотела даров…

ван гогу – —

ты бежал к горизонту старясь за солнцем успеть и пока не зайдет на холстах искупать как в крови пару грустных историй предназначенных юной козетте ведь париж не пристоен не достоин вот этих травин ты почти не дышал бил этюдник по горлу хребту где-то вылюбят ту чья улыбка останется в камне ты бы пил с рыбаками забывался в объятьях таскух но тоски одиночество было больше чем искус охальный небо делалось выше осень арля хотела даров виноградники зрели зверем чувства и сброженным соком сумасшедший ребенок вздорный старец любимец воров быть безухим кощунство но кощунственней стыд о высоком что загнали в тщедушье человечьих футляров из тел не умеющих ждать появления первенца света на листе на росе на траве на коре в наготе и желать своей смерти в обуянной тоской страсти цвета не безумен лишь ангел исцеление больший недуг кто свободен от мук не пятнает холсты так интимно мысль о благе противна вы же членовредитель мой друг скажет пастырь жёпастый изреченьем ослабив латинным разве это подарки золотые брелоки часов все что скучно холсту проститутке подарено ухом принимай потаскуха из газетной обертки в число от рождения гения отсчитав тридцать семь сухо-глухо тридцатьсемь тридцатьвосемь тридцатьдевять тридцатьдесять все жив и как будто не мечен револьверною пулей в сплетенье эти мальчики тени может ты приставал к ним скажи не любовен гогену обезумел от слез и хотенья глухо-сухо все тайны запечатает черный сургуч кто талантом могуч так же слаб тайне слава излишня и пока ты бежишь за закатом подл форменный случ… ай безумие вздернет револьверно при виде мальчишек…

– — неволя поиска формальна

обновленьем – —

по фрейду подсознаньем укрепясь оговорись каратной цепью якорь держит ибо скажи могли бы глядя как в упор в окно в афишу в желтый глаз-софит держа на трех пюпитрах клинопи’сь так тяжела так неподъемна либо на полуобороте ледником смети озвучьем: больше не зови… мир без меня и дальше устоит а ты… неволя обновленья и оглавленья требует глава и головы так кровожадна юность а где-то стонет клавесин старинн интимен и торжественен в томленье духовен стал ли признак половым не стал а я… я болью в дых проклюнусь молодчику дыхание собью не знающему знаков клинопи’си седому мужу вреден аппетит в дых-поддых каждая строка пока и старика до слез не довела как жизнь доводит до черты навистной оговорись признаньем запрети я чувствую ты где-то в облаках я это видела во множестве других устройство – термин тела анатомий а я и в душе только о душе никто не слышит расстроенное пение мое пьеро печальный фортепианно понял бы но негр лилов и форменно клише все бабы юрки как в подвале мыши… не обо мне… я – темень кладовых сама подвал средневекова камнем любовен призрак порох отсырел ничуть не грея факелы коптят так долог век оказанный тебе все умерли жив только мураками и если я его переживу переживи и ты в моей строке хотя б…

– — иероглифом облака – —

постановочный кадр обессиленному не повторить не сдержать горизонт выдающейся силой атланта до него увязать в междурядьях событий говорить о бесилии и терять эту чертову нить в поле зрения в ощущении ночи полярной и андах нарисованный край не приблизить пунктиром шагов горизонтов так много я откуда-то знаю о каждом иероглифом облака над твоей головой иегов и приветствием странника в тель-авивской кофейне отважен он назвал меня музой имя странно немодно сейчас говорим о тебе арамейский хорош шифровальшиком чувствия схимы по музеям разносится Илии Или лама савахфани в речах я запомнила намертво кофе чинный в то утро был с хиной…

– — вот поэтому знает

сенокосец швейцарский – —

сэр простите я ищу сент-готард чертов мост перевалы швейцарии альпы более лысы чем кажутся руль машины крутя собрала за собой целый хвост но никто не ответил на мосту все водители в гаджетцах я спросила рабочих: на оранжевых майках принты мир латает дороги а куда заведут он не знает и они не ответили в грунт вгрызаются словно кроты гастарбайтер networkа ценит время погода дрянная без надежды на помощь в чисто поле к косильщику трав седовласый дедок вопрошаю где мост нет ответа и тогда без надежды говорю там Суворов трех глав государств иностранных убедил в мощи русского вето и случается чудо: аааа Suvoroff дед машет рукой и перстом указует направление к славному месту: перевал сент-готард чертов мост и ущелье с рекой там где русская слава навсегда на кресте и окрестно где в скале монумен и молчащее эхо уррррааа где пять тысяч солдат упокоили души и судьбы и один общий крест с ощущением было вчера ибо буквы не стерты камень тверже беспамятства блудней: австрияки забыли как предали не выполнив долг что заставили стыть у люцерна на водах холодных что был воин разут что сапог износился до ног без овса -пали кони и солдаты стояли голодны как союзников ждали обещавших оружие гурт провиант и подпругу и взамен летней зимнюю форму а австрийская сволочь обманув говорила гуд-гуд пусть идут в чем пришли этим дали французикам фору я вживаюсь в Суворова я вжимаюсь спиною в скалу я иду по мосту под французские пули и ядра: гнал солдата и верил боже правый а верил кому итальянцам австрийцам англиканцам османам всем к ряду как ему поступить если воинский долг так велик если он не велит отступления и своеволья вот поэтому знает сенокосец швейцарский сей лик ибо славен Суворов кто прошел чертов мост Божьей волей как по лысой скале перевал и ущелье прошли пушки падали вниз поднимали и снова тянули офицерские шарфы чистый шелк не гнилой кашемир после взрыва связали доски моста и снова под пули а когда покатились с сент-готарда французику в тыл и две тысячи пленных повели к императорской спеси уготован опале слег Суворов от ран под латынь Feci quod potui faciant meliora potentes1 и скончался Суворов и остался Суворовым в песне…

– — я треножила сердце

кипятком – —

ты со мною всегда во снах приходил и сегодня брал за руку и крепко держал запястье стиснув было больно но вырвать его не давал дети жены какие-то люди я лелеяла мальчика: котик называла по имени девочку-куклу не могла вспомнить фильмы актрисы все диваны заполнены кресла и стулья так много в моих гостях твоей родни я стояла одна посреди невниманья и гомона и глаза ощущала на венке застывшей крови ты смотрел из молчания из отчаянья из лесного звериного голода просыпалась лежала подолгу в слезах за начало болезни принимая пытаясь вернуться в себя но и новому сну как листу канцелярский резак повторяя сюжет молча держишь за руку а в глазах и семья и семь я… я треножила сердце кипятком так болело тобой стихнув менее более позволяло уснуть опять но как только стон-сон как сто-звон в каждой вене звенел голубой просыпалась лист белый пришедшей строкою кропя я писала наощупь во тьме как слепой высоту малой буквицы угадав сон сомкнувший ресницы не давал развести огонь на часах электронных не минуты считала года ни живой и ни мертвой сомнамбуле вещей луны балаболь а когда стихло в горле я с новым рассветом сдалась так бессонна усталость так устал от бессонницы мозг без аптечных отваров и без снадобий зельных чья власть убивала бы личность чей дурман всех забвений громозг я проснулась мгновенно венно коственно мышечно враз мне хотелось нектара шоколада лозы виноградной даров значит сахар упал голос внутренний ставить горазд медицинский диагноз там где нас убивает любовь…

– — мода на варваров – —

в сургучных печатях разломленных надвое в непосланных письмах чернил разводах от капель дождя из небесных хлябей лежит астролябия для светил а если подумать она без надобы планеты вращаются год за годом но не обещается их сближений закон тяготения запретил ведь мода на варваров я то знаю семнадцатый век англиканский сговор фуражным зерном пополняются стойла валяют сукно сухари крошат блестит палаша рукоять резная на сходнях саутгемптона люд торговый и можно представить чего им стоило забыть что всему головой душа так было всегда кто-то молится высшему законники правят параграф на буквицу казнить невозможно уже помиловать вы подали власти пример мой друг а я на платке факсимиле вышила чихать или кашлять лить слезы от луковицы вопрос не планета повис надмирово но так далеко от простертых рук…

– — я детское неверие

в тот свет – —

дворы колодцы глубина вверху кусочек неба сдавленным квадратом апострофом нечаянная ветвь у тополя засохшего в июль дни матери я от отца бегу услышать вновь как мы похожи с братом быт коммунальный и большой обед на тумбочке обилие пилюль дым ладана проветрить нелегко пронизывает поры дерматина соседская старушка умерла не выбирая к счастью в сборе все так и жила судьбе наперекор нос заостренный вздернут буратинно я детское неверие в тот свет слезинка на бумажной полосе безвкусица неоновых цветов для восковых лилейников простенок три надписи и ни одной родной бездетная запомню этот страх ремарка ритуальная светло вздох многократно отразили стены и шепот как ужасно жить одной какое счастье я семь лет сестра дни матери вечерний кинотеатр клич воина в каньоне котауаси индейский достигается пигмент кипеньем хны на масляной воде сквозь стрелы с оперением летят край простыни в оттенок глины красят осанка горделивая и мне братание важнее всяких дел когда футбольный мяч луплю в окно от девочки не требуют признаний но честность не позволит промолчать осколки рассекречивают штаб в жестянке перевязанный блокнот аптечка с йодом если вдруг изгнанье из воска самодельная печать и карты мира нулевой масштаб…

– — время – —

загоняю в углы с глубиною колодезно-леговой голос нем глубине мне достаточно аааааа долгозвучия это то же что нннннаа по хребту лошадиному пегому как застыло стоит не срываясь терпеньем измучено фиолетовый глаз косит в сторону умное жильное велико-велико но ремням тонкошлеим упряжное лучше в сече лихой на гряде верховой положили бы ибо слепни и гнус фиолетовых глаз со’сят влажное велико велико многим летам испытано в мороке и гоню и хлещу ни почин не пугает ни рвение ни себя не щажу ни его сколько б не были дороги этих скул желваки этой грусти лошадной смирение загоняю на спор баловство спор рисков может выгореть и за шаг до беды я сорвусь но услышу протяжное дддддддддддддааааааааа как было тогда когда мы вдохновение мыкали и искали кнуты под зрачки фиолетово влажные…

– — никогда не отчаивай

междометием – —

я потеря… растеряна… это ново разве первое слово берут обратно разве я не давала его алтарно разве может быть что-то глупей потерь я с тобой навсегда мне гореть огнёво до последнего выдоха что стократно выдыхала уже поминальной кармой но господь позволяет еще хотеть эти хрупкие вены не знают платьев эти лунные вены чем дальше тоньше разветвляются делаются синее: потаенная алая кровь течет слову первому взгляд откровенный кратен сине-венный обязан смотреть как коршун лишь юнцу синеокому все красиво и нет разницы холодно горячо а от цепкого взгляда любовь не скроешь никуда не укроешь не потеряешь никогда не отчаивай междометьем не скользи по поверхности вен: увы… не вскрывай полноводье мое до кровищ изойду ведь рекой пропадешь ныряющ я с тобой навсегда каждый шаг заметен по началу любой главы…

– — придвинула конус

чернильный – —

близким быть страшно о не говори так лунный пятак никому не покажет реверс чаем остывшим ничья не зальется плита не говори так босая о лед греюсь исстари веды за мудрость не выдавай я навсегда мои снеги по плошкам шаманьим твой же огонь волен грацию им придавать полня сосуд доживающей жрицы умайя ночь соглядатай в ладонь светляков собрала вдруг не придешь темнота это опыт вчерашний я и сегодня тобой велика и мала но не смотрю в гущу чая спитого домашне: любит не любит в фарфоровой чашке ответ плавит огонь глыбу снежную в чай согревающ слабостью вольницы пара ирисок-конфет сладкий вкус долог у этих тянучек камлающих страшно счастливой любовью никто не спасет если рассвет не в родстве через пару столетий в чуме шаманьем голодный пригрелся лосенок но убежит только слепни напомнят о лете в счастье не страшно ты можешь и так говорить я не узнаю придвинула конус чернильный скрипом вершин лес за чумом в моем алфавите скрипу пера даже бог ничего не решил…

– — слышу – —

ты же хотел чтобы я это слышала слышу ибо надышано в комнате не для тепла согреваюсь драма и дрема в цветочном букете камышина только дотронешься вся опадет до оамиса скроет страницы переплетаю в мгновение слава те в прошлом галоша волошина найдена жить гумилеву какое-то время в имении но расстреляют пока кобура не украдена к спинам стена заговорщики пули помечены время назад расписаться могли на фронтисписе бога смешить веселить мимо шедших и встреченных взглядом прямым сразу в душу смотреть а не искоса слава таланту и эросу есть чем насытиться хочешь люби хочешь гимны слагай революции что побеждает я знаю ответ я владычица плачущей рифмой легко прекращаю поллюции я не хотела чтоб ты это слышал не искренним ручкой шалтаю и ножкой болтаю нервически все от того что жираф африканский изысканный бродит над озером в час чаодальний кармический и до сих пор длинношеему тяжко и тягостно данник его не увидел триумфа двукнижия был гумилев бах и нет гумилева а он и сном не хороводился с братией богом обиженной жаль ты не мистик а я без зазорного сложного не объясню почему мне жираф так единственен сколько б стихов до и после не было возложено к тронной алтарности вечной поэзии истиной это останется между твоими лопатками станется крыльями выплачешь с тяжестью сброшенной прошлое в будущем только не надо украдкою ты же хотел чтоб я слышала… я слышу хороший мой

– — я предвиденье… – —

о страдающий нострадамус я предчувствие землеройка презрела танатос силюсь чувствовать прочь невольницей междометий ветер выманил про меня ли как любят дети верным выводом из немого кино без имени и без голоса за движением скорость времени трещин полосы былью были бы диалогово обоюдное кинокадра покинув логово еду в людное о страдающий нострадамус я предвиденье ибо кастинги дело темное знаю видела кто с ничейным мужчиной бабочкой пчелкой мертвою кто к парижу дорогой в саночках с плеткой верткою мне полушка телушка не за морем встал пошел до парижа дорога та самая хорошо ожидания не объявлены не спрошу и была бы дорога с ямами только шум глубь метро протираю лестнично метр на метр как ведя по корням намеченным и траве как однажды в сабвее умерший безымянный клошар роскошь быть приодетой без туловища я и в рубище хороша если виденье в ноздри тычется о страдающий о чем мне петь этим танатом водят за нос правда ведь умереть не дадут в париже всё вранье удали дали или стань ворьем укради ощущенье гибели укради сединой благородной выделив из блондин ок …когда от забот избавлена для забав нострадамус и мне предвиденье по зубам…

– — поэзия оплачет парящими птицами – —

когда то и я исчезну совсем поэзия оплачет парящими птицами но вспомнишь ли ты доказательством кантовым себя что довлел над моею строкой как воланд однажды неслышно подсел открыв портсигар поделился амбициями всему элегантен костюм с жестким кантом литьем набалдашника трость под рукой а знаешь чего я хотела бы страстно той теплой противной воды абрикосовой в граненом стакане ушедшей эпохи из только что начатой первой главы и верность узнать кто единственно ласков не может быть узнан ладонью по косам вопросы – по ним узнаются любимые ты любишь меня вопрошая на вы а знаешь чего не хотела бы болью оставленной розы инкогнито тайно мы столько с тобой пережили мы жильны глаз верность и больше ничто не спасет в прудах партриарших все встречи намолены не вынесу рукопожатия брутального огонь моментально займется по жиле и гибельным тут же аукнется: всё-и даже румянец мороженщиц сбледнет и от тишины не оглохнет лишь гравий я – график мне грани ощупывать короба ослепшей не видящей больше оглохшей а воланд а он обернется последним шестым доказательством канта бесправен какое несчастье и дьявол повержен и божьему дальше все плоше и плоше…

– — и что-то есть похожее в любви – —

начинка механических часов не тиканье удары метронома последнее живое существо летающая муха во-плоти немыслимое трепыханье крыл подтверждено ньютоновым биномом асфальтовое серое пятно разбить не может ибо улетит избавилась за действие стыжусь ну что мне жалко пусть бы зимовала закончится ее анабиоз проснусь и я волнуясь новизне с ней можно и часов не заводить природа грандиозна даже в малом не раньше и не позже точно в срок приход весны всегда был связан с ней не помню невозможно подтвердить философ с эротическим уклоном предпочитаю право на любовь сезонному влиянию Леви начинка механических часов не тиканье – удары метронома еже-вечерне нужно заводить и что-то есть похожее в любви…

– — природе моей говорить не получится нет – —

о нет не скажу я сейчас улыбаюсь как будто вожу на нити корабль голландца почти к рубежу подошла нить рискует порваться и я не умею ходить по воде а на суше не удержу так девочка переживает за шар он может сорваться но хочется видеть летящим меняющим небо он выше и птицы парящей и тех облаков что полету могли помешать да я улыбаюсь там небо теряет края не сцеплены руки ни риск не оправдан ни слабость когда он исчезнет полета свободного сладость научит ее выбирать между мы или я «мы» длится недолго «мы» длится совсем ничего ведь нить не лишает голландца летучего свойства в природе ее отпустить и желанно и боязно в природе моей отпустить насовсем с бечевой и всем дорожить дорожить это больше чем долг: страх тот же испуг никогда не узнать больше счастья и мне не представить: с летучим голландцем прощаться и намертво все же зажать нить высокого – до природе моей говорить не получится нет и я не скажу я не девочка с шариком красным летучих голландцев водить на мизинце опасно себя самое уличив в фантазийном вранье природе моей говорить полагается да за это гигантские мачты видны будут долго и мучить любовь выполнением странного долга не верить глазам в череде облаков увидав…

– — она одна – —

экранизация единственная цель единственная цепь для всех событий нанизанные бусины не трут а мучат болью в ней быть лишеньям изобилию быть и чувств неуправляемых открытию вот эту заплатила за любовь а ту тем более кто режиссер – не знаю долг высок и бог бы мог но взялся бесталанный я согласилась дьявольский успех легко обещан ты просишь тайны как не сохранить их несть числа у одиноких женщин под парусиной кресельный комфорт: осела плавно мне в нем удобно я беру права и объявляю дубли искажений я лучше чувствую я знаю как играть как в ночь крик тонет твои союзы пошлости лишив а нелюбовь есть судеб униженье из всех партнерш оставила одну в глухом хитоне она одна способна чаровать малейший интерес не проявляя из шрифта брайля вынув мягкий знак придумай имя любовь и смерть иначе назови избиты имена никчемных лялек огромен выбор трафаретных нимф и иже с ними…

– — знай – —

так доска выбивается из-под ног палачом-трубачом ослепленным медью на которой луч солнца в веселье наглом повторил фортепьянного дебюсси розы больше не розы в ногах венок и зачем я когда-то боялась смерти если смерть избавление значит благо значит плакать: шаманить не голосить пусть венок не медвяный и не цветочный а крапивный и жилисто-лопушиный из которого иглы чертополоха и травильные ягоды бузины но ведь это ему вдохновлять отточия многоточия рифмы моей вершины и с закатным сильней увядать всполохом обрывая ритм пульсом волосяным мимолетие маленького убийства в нем последняя кротость земного взора ради чьей-то надменной полу-гримасы полу-чувства довольства муа мэм пари даже если цыплячьим вдруг жалоблю писком из гнезда из всего моего разора знай… я уже на нее согласна ибо с вечностью говорит…

– — не зарекаюсь – —

покой иконописный тихий присный молитв река есть рассвет не отражается в зрачках лампадна благость не много радостей не много не зарекаюсь и снова возвращаюсь в позапро-вчерашний август я в нем созрела мой запретный плод тебя ньютонил к теории не долог интерес хотела практик я выбивала F= GMm/r*2 как на бетоне на собственных лимфоидных узлах в интимном акте молчаще ты на все благословил сам настрадался от паданки в эдемовом саду ища замену открою: я ведь знала наперед от нострадамуса что невозможно яблоку не пасть так огроменно а остальное мистика судеб: необъяснимо я долго зрела я ждала тебя я наливалась с тех давних пор цветущий айдаред мой тайный символ поэтому и губы не бледны а только алы я знаю все о смолке янтаря на древе черном век ожиданья и с корой роднит и с корнем древним и воробьев клюющих замечать и будни пчелок он научает и терпеть… терпеть кабанье трение всемирно тяготение мое тоской ньютонно фатально ничего не изменить закон довлеющ я не причем я только инструмент m – малой тайна а остальное мистика судеб и рот – алеющий…

⠀

Фото: Алёна Филина