Читать книгу Отражения - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Детство

Я помню сосновый бор, проникающее сквозь просмолённый воздух солнце и мамину юбку, тянущуюся вместе со стволами деревьев ввысь, к небу. Мама огромная, как сосны, но рядом с ней тепло и спокойно. Я держу её за палец и иду, шатаясь, по тропинке. Я ещё не знаю слов… Есть только радость, необъятная и пронзительная.

В детстве я спрашивала у мамы, что происходит вокруг меня, и думала, что это фильм, что всё это подобно игре, которую вижу только я. Мне было и интересно, и страшно. Я ощущала себя в центре какой-то иллюзии. Это ощущение возникает у меня до сих пор.

В семье у меня две старшие сестры и старший брат. Родители всегда относились к нам одинаково. Старших не заставляли играть с младшими, младших учили брать ответственность на себя, нас не ругали из-за проступков. Мама быстро поняла, что именно со мной так нельзя. Я плакала из-за одного строгого взгляда, была кристально честной и открытой и сама рассказывала обо всём. Лет до пяти совсем не любила читать, что странно, самозабвенно играла только в куклы, делала им нежные белые платья из бумажных салфеток. Любимая кукла превращалась в девушку у моря, любующуюся закатом. Тогда я ещё не знала героиню Александра Грина Ассоль, но мои куклы были на неё похожи. Папа пытался приучить меня к чтению. Однажды он начал читать книгу «Волшебник Изумрудного города». Я делала вид, что мне неинтересно, но постепенно всё больше прислушивалась. Мир книг расширил границы видимой реальности, развил воображение. Позже я шутила, что не надо было отучать меня от кукол. Сестра Полина наполнила мой мир сказками. Она говорила, что пришла из страны фей, что за шкафом таится волшебная дверь, что сквозь ивовые ветви можно попасть в дом Золушки. Я искренне верила в то, что игрушки оживают по ночам. Играя в куклы, мы с сестрой придумывали истории, полные романтики, опасностей и подвигов во имя любви. Полина была старше меня на четыре года и невольно ускорила моё развитие. Возможно, в том, что я сейчас пишу, – её заслуга. Но я и сама с детства чувствовала себя старше. Помню, как попросила маму дать мне книгу стихов, и она предложила мне сборник Агнии Барто. А я хотела читать Пушкина. Я благодарна сестре за то, что она дала моему уму пищу, рассказывая обо всём, что её впечатляло. Она познакомила меня с лучшими книгами русской классической литературы. Роман «Евгений Онегин» я прочитала в десять лет, «Войну и мир» начала читать в двенадцать. Сестра открыла мне мир искусства, и я уже не вышла из него.

В детстве я никогда не чувствовала себя одинокой дома. Мама окружала нас вниманием и любовью. Однако в школе мне было тяжело. Мой мир был тихим и нежным. В школе же бегали толпы детей, девочки обижали друг друга, но почему-то их это не ранило. Они играли во что-то большими компаниями. А я сидела за партой, сжавшись в комочек и спрятав под стол свои игрушки, заботливо собранные мамой. Одноклассницы ловили насекомых и прятали в коробки, а я выпускала их оттуда, так как не могла позволить, чтобы живое использовали в играх, пугали и убивали. Защищала корни деревьев, говоря, что им больно, когда по ним ходят. В четвёртом классе с одним из одноклассников мы говорили о Святой Троице, а нас дразнили. Это было обидно. Одиночество научило меня всматриваться в окружающий мир, видеть, как воздушная ткань инея за окном оседает на траве, как коралловый рассвет проникает в стянутые ноябрьской темнотой коридоры. Я всё чаще находилась наедине с собой. Всё происходящее в природе удивляло и восхищало меня. Мне было интересно жить, наблюдая, как в пространстве этого мира меняются цвет, фактура, звук… Паровозик из Ромашкова, герой моего любимого мультфильма, говорил: «Рассвет… Каждый рассвет – единственный в жизни!..» А один из его пассажиров добавлял: «Если мы не увидим рассвет, мы можем опоздать на всю жизнь!»

В моём мире феи слетались по ночам на бутоны цветов и начинали свой воздушный танец. Его музыка проникала в мои сны. Утром, видя на цветочных лепестках капли, я знала: это феи взмахом своих лёгких крыльев превратили лунный свет в воду. Порой я видела их и днём: мгновенное серебристое мерцание в густом солнечном воздухе. Я счастлива, что всё детство сказка была естественной частью моего мира. Я разговаривала с феями, одетая в платье с синими колокольчиками, я танцевала с ними под луной в майском вишнёвом саду. Мокрая земля проминалась под босыми ногами, и из далёкого безвременья звёзды шептали мне: «Лети к нам». И я летела. Поднимались руки, изгибами причудливого танца роднящиеся с ветвями, путались кудрявые волосы, взлетало сердце. Я знала, что узкая щель за шкафом в нашем доме вела в бескрайний волшебный мир. Мне было важно одухотворять предметное пространство. Было ли это просто детской потребностью или чем-то иным, но легко дышать я могла только под небом, где не было стен. И я плакала, когда видела, как рубят деревья или на цветы кладут асфальт. Они были моими друзьями, теми, с кем я говорила на одном языке.

В классе я никого не трогала и никого не замечала, и меня никто не трогал и не замечал. Я приходила в школу в корсетах и длинных платьях, живя в другом времени. Мне всегда было интересно с собой, я не тяготилась одиночеством, но частое пребывание в уединении способствовало углублению психологических проблем. На переменах между уроками с единственной школьной подругой мы бежали во двор, и она рассказывала мне, что в дупле высохшего дерева живут эльфы. Мы оставляли им угощение, а когда возвращались, видели, что его нет. Позже я поняла, что это чудо создавала для меня моя подруга. А я верила во всё, что мне тогда говорили.

Но у мира, созданного и расшатанного воображением, была не только светлая сторона. Я жила с ощущением, что пространство вокруг разваливается на части и из его щелей вылезают уродливые тени, руки, опутанные болотной тиной, морские чудовища… Я часто испытывала сильные эмоции и успокаивалась, когда представляла, будто мою куклу взяли в плен. Я связывала её, лишала свободы, и почему-то это вызывало чувство безопасности. Я строила домики из подушек и одеял, боясь оказаться беспомощной в большом помещении. В конце концов появился навязчивый страх, что и меня украдут, как куклу. Я не доверяла людям и почти в каждом видела возможного похитителя. Страхи сопровождали меня повсюду, но я мало кому говорила о них. Я разговаривала с воображаемыми феями и совсем не умела говорить с реальными людьми. Их мир ранил меня. Я не представляла своей жизни без чудес. Без них мой мир утратил бы свою ценность.

* * *

Я любила поэзию и пыталась подражать раннему Пушкину, мыслила строчками из его лицейских стихов, возвышенно писала о том, что муза посетила меня во сне и превратила в поэта. В деревьях, покрытых инеем, мне виделись античные скульптуры, и я пробовала сочинять гекзаметром. Часто писала на уроках в школе, чтобы доказать в первую очередь себе, что вдохновение подчиняет меня, что поэзия – главное в моей жизни. Представляла себя Натальей Гончаровой, умоляющей Пушкина не идти на дуэль. На полях своих черновиков комментировала написанное, чтобы помочь будущим биографам понять моё «творчество». Сначала хотела стать знаменитой, потом как истинный художник – сойти с ума или красиво умереть. Что ж, «сойти с ума» почти получилось, попрощаться с жизнью – тоже. Ни то ни другое мне не понравилось. И чем откровеннее и искреннее я писала, тем меньше мне хотелось, чтобы мои записки читали все подряд. Зачем же тогда писать? Я не задавалась таким вопросом. Не помню, кто это сказал, но слова мне понравились: «Мир – это искусство, ждущее, чтобы его открыли». Я стараюсь сохранить часть своего мира и пишу о том, что просится на бумагу. Вот и всё.

Иногда мне неловко перечитывать свои детские дневники и стихотворения. Уверенность в собственной значимости и обязательном признании – для детей от десяти лет и до шестнадцати. Я старше. Но между этих строк я вижу мечтательность и восторженность: как в двенадцать лет представляла, что по разбитой дороге еду не в школу, а плыву в лодочке, украшенной еловыми ветками, что небо – это водные каналы, а земля, покрытая инеем, – серебристые облака. Я придумала Страну мечты и улетала в её прекрасный мир на переменах, когда оказывалась одна. Я была счастлива. Моя жизнь обрастала замками, «полями раздумий», балконами Джульетты, таинственными лесами… Это был мой мир. И сейчас, когда я читаю детские дневники и пишу о своих воспоминаниях, я пытаюсь вернуться хотя бы в память о нём.

Помню, как спустя несколько лет я мыла окна нашего дома. Вода стекала по стеклу. Маленький племянник прижимался щекой к окну и звонко смеялся. Мальчик, девочка, мальчик, девочка… Распахнутые глаза, пытающиеся объять этот красочный мир. И так светло вокруг…

Однако первое запомнившееся чувство – это страх. В год и девять месяцев я стояла на берегу моря. Был закат. Мои сёстры сидели рядом со мной, но вдруг встали и побежали к морю, чтобы собрать ракушки. В моём детском воображении они мгновенно оказались песчинками на фоне волн. И меня пронзил острый страх, казалось, что море заберёт их, и я останусь одна в огромном мире. Но родители сумели создать вокруг меня пространство добра, в которое я могла возвращаться снова и снова, и я благодарна им за это.

Прошло несколько лет. И однажды из стопки старых документов и черновиков выпал сложенный листок, с пятнами кофе, со следами помады и потёкшей ручки. Оказалось, это договор о бронировании жилья в 2018 году. Тогда мне было двенадцать, и мы с семьёй ездили в Грецию. Жили в домике у моря, в сердце деревни Вурвуру. Однажды вечером я вышла на морской берег, увидела, что за мысом в конце бухты садится солнце, и побежала к этому мысу. Темнело, отлив обнажил прибрежные камни с илом и водорослями, и я бежала по ним босиком. Глубокий вдох, выдох – и я окунулась в небесную лазурь. Мыс выходил в море. Я подошла к самому краю, но вдруг услышала, как меня зовут родители и Полина. Они бежали за мной, пытаясь остановить. «Посмотрите! Я успела! Это та самая звезда! Я увидела её! Это Семилия!» – радуясь, говорила я. Какие змеи, какие чужие люди вдали от дома, какие острые камни, что так беспокоили моих родных?! Я увидела звезду и притронулась к розовому горизонту. Я легла на камень и стала записывать впечатления на листок, оказавшийся в кармане у папы. В семейном архиве сохранилась фотография: я в белом платье лежу и что-то пишу. Меня тогда называли Ассоль. И вот прошло семь лет. Я разворачиваю листок и читаю про закат на мысе: «Вечернее солнце освещало нежными лучами тихую бухту, волны переливались всеми оттенками синего цвета: от тёмно-синего, почти чёрного, до лазурно-голубого. Их порозовевшая пена шуршала у прибрежных камней, нашёптывая моей душе тайну природы, тайну, подвластную только сердцу. Облака придавали картине своеобразную прелесть, устремляясь к солнцу, словно полупрозрачные перья. Селение погрузилось в таинственную дымку умиротворения и покоя, в окошках домов зажглись огоньки, мерцающие среди вечернего полумрака. Покрытые густым лесом горы синели, ограждая посёлок от ветров и штормов. Но вот солнце просквозило облака прощальным лучом, он вспыхнул и исчез, унося в царство ночи ещё один день. Небо начало темнеть. На западе оно было ещё светло-жёлтым, но чем дальше уходило на восток, тем становилось синее и глубже, словно превращалось в огромную амфору, скрывающую от посторонних глаз мои чувства и мысли. На небе, озарённом лишь по краям, засияла первая звёздочка, кротко мерцающая среди облаков. Я встала с камня и подошла к морю. И волны поняли меня, поняли всё, что я хотела сказать им. Не зря я просидела возле них весь вечер. Они полюбили меня, ведь моё сердце было способно говорить с ними. Волны доверчиво обняли мои ступни, и я почувствовала, что обрела друга».

Дорога

Кресла автомобиля, двери, окна. Слышны голоса людей. И как-то странно, непостижимо всё, что я вижу, слышу и ощущаю, связано со звёздами, небом, ветром. Всё соткано из единой ткани. Она клубится, истончается, сжимается в крохотный комок и растягивается по всему небу. Линии, формы и цвета одни и те же, различается лишь суть. Хочу прикоснуться к ней, но она уплывает всё дальше, спутывая сознание игрой контрастов. Вот деревья, которые я проезжаю на большой скорости. Если я замечаю особенно тонкий ствол и изящные изгибы ветвей, то любуюсь этим деревом. Машина едет дальше, и постепенно у меня начинает кружиться голова. Я остаюсь в ясном сознании, если не обращаю внимания на окружающую красоту и стремлюсь к внутреннему спокойствию. Но тогда какой смысл куда-то ехать, если не восхищаться тем, что видишь?