Читать книгу Игры героев - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Полтора дня они были совершенно чужими людьми, живущими в одной квартире.

Уважение, которое питал Джек к Зиферту, исчезло. На смену пришло презрение и недоверие. Они вместе ели, но не разговаривали. Сидели в одной комнате с книгами в руках, но словно не замечали друг друга.

На удивление здоровье Джека быстро восстанавливалось. Аппетит был отличный, силы возвращались быстро. Он вновь ощущал, как напрягаются мускулы спины, благодаря которым он и в тюрьме сохранил прямую осанку. Во сне его больше не преследовали воспоминания о расстрелах, о крови, смешанной с пылью. Он совершал длительные прогулки по парку возле квартиры Зиферта на Фридрихштрассе, наслаждаясь ощущением тепла на лице от ласковых лучей жаркого солнца и легкого пота на груди, словно очищавшим его.

На следующее утро Джек созрел для разговора. Они сидели в кухне за завтраком, словно супруги, для которых молчание было продолжением ссоры.

– Почему ты меня не предупредил, Вальтер?

Вальтер поднял глаза от яйца, с которого он методично снимал скорлупу. Джек же всегда срезал верхушку яйца ножом.

– Он заговорил!

– Без шуток, Вальтер. Ты обязан был быть со мной откровенным с самого начала.

Зиферт продолжал чистить скорлупу. Не глядя на Джека, он произнес:

– Да.

От чашки Джека шел ароматный пар, струящийся, словно сигаретный дым, в солнечных лучах, льющихся из окна, выходившего во двор.

Когда Зиферт поднял на Джека глаза, то они повлажнели, густой голос звучал проникновенно.

– Это был единственный выход, Джек. Мне пришлось пообещать ему кое-что, иначе он никогда бы не освободил тебя из Моро.

– Гейдрих?

Зиферт кивнул.

– Я не хотел предавать тебя, – продолжал он. – Я беспокоился о тебе все два года после того, как ты был схвачен в Испании. Но ничего не мог для тебя сделать. Затем последовал вызов в Берлин, и меня назначили в ирландский отдел СД. Здесь наконец я увидел, как помочь тебе с помощью операции «Ястреб». Мне казалось, что таким образом я спасаю тебя от неизбежной смерти в Мадриде.

– С помощью безумного плана освобождения Ирландии?

Вновь последовал кивок.

– Ты говорил, что смогу уехать, куда захочу, – напомнил Джек.

– Да, – подтвердил Зиферт, – и ты будешь свободен.

– Свободен? Быть прирученным мятежником в Берлине, так, что ли?

Зиферт вонзил ложечку в белок, добрался до желтка. Жидкий желток потек по подставке для яйца.

– Рискни, Джек. Это все, о чем я прошу. Подумай не только об операции «Ястреб», но и о других возможностях. О том, чтобы некоторое время побыть в Берлине. И если ничего другого ты не найдешь, я лично прослежу, чтобы ты вернулся в Ирландию. А там уже все будет на твой страх и риск. Но обещаю тебе, гарантирую, что туда ты вернешься.

– А что будет с тобой, когда Гейдрих узнает, как ты мне помог?

Зиферт ему в ответ только ухмыльнулся, отправляя ложечку с яйцом себе в рот.

– Значит, договорились, да? – уточнил Джек.

– Я дал тебе слово. Все, чего я прошу, так это подумать, прежде чем требовать от меня выполнения слова. По-моему, это довольно справедливо.

– Я изменился, Вальтер. Я больше не тот бешеный ирландский парень, какого ты знавал когда-то. Сейчас мне просто хочется немного покоя.

– Мы все этого хотим, Джек. Все его ищем.

После долгого молчания Джек произнес:

– Ладно. Я подумаю.

Зиферт просветлел, неожиданная передышка явно обрадовала его.

Ночью Джек не мог заснуть. Он бесшумно вышел из квартиры. На тихой улице, где располагалась квартира Зиферта, он огляделся вправо и влево: убедился, что за ним никто не идет. Приятный ветерок, освежавший его лицо, на миг напомнил ему свежий воздух на вересковых пустошах Ирландии. Судя по всему, он мог приходить и уходить, когда ему угодно. И вот теперь он несколько часов ходил по затемненному городу, бредя куда глаза глядят.

В тюрьме Моро ему все было ясно. Он знал, за что сидит. Знал, чего хотел: просто остаться в живых. Тело измождено голодом и пытками, но ум оставался столь же ясным и незамутненным, словно озеро среди вересковых пустошей.

«Какая ирония судьбы, – думал он, вышагивая по городу, – что по мере возвращения сил мои мыслительные способности ослабевают.

Рискни, говорил Зиферт. Он ведь просит совсем немного», – убеждал себя Джек.

Он увидел указатель к станции метро «Зоопарк». До этого он понятия не имел, где находится. «Банхофцоо», – повторил он про себя название станции. В этой части города ночью было мало прохожих. Несколько сильно раскрашенных женщин в длинных пальто стояли под фонарями вдоль улицы, по которой он шел. Другие сидели на подоконниках и красовались в выходивших на улицу окнах. По тротуару ходили солдаты, рассматривая их и смеясь тем презрительным смехом, каким смеются мужчины, чувствующие себя неуверенно в компании. Джеку невыносимо было слышать этот смех, а сама мысль о каких-то компаниях вызывала отвращение. Он ускорил шаги, заторопился.

Внезапно позади него появились трое солдат, вышедшие из борделя. Их тяжелые армейские ботинки громко стучали по тротуару. Сначала он подумал, что они по простому совпадению вышли на улицу сразу позади него. Однако когда прошел несколько кварталов, а шаги по-прежнему слышались сзади и даже приближались, он насторожился.

Джек понимал, что, несмотря на новый костюм, по его изможденному виду и короткой стрижке солдаты сразу сообразили, что перед ними – недавний заключенный. «Видимо, они думают, что меня только что выпустили из концлагеря», – предположил он. В этот час коммунист, государственный преступник, гомосексуалист и даже еврей для них куда более интересное развлечение, чем лежащая неподвижно на матраце поперек кровати проститутка. Джек тщетно оглядывался в поисках какого-нибудь бара, в который можно было нырнуть. Он оказался в районе высоких домов с темными окнами. «Рабочий район, трудящийся класс, – подумал он, – законопослушные трудящиеся сейчас все дружно храпят в постелях, готовые на рассвете проснуться и начать новый десятичасовой рабочий день. Мелкая жизнь людей, полностью отдавших себя на заклание промышленности». Он знал, что в таких районах по ночным улицам бродят только бездомные животные.

– Du! – раздался позади него грубый гортанный голос. – Wohin gehst du?[8]

Джек не оборачивался. Он и понятия не имел, куда идет.

«А когда они услышат, как я говорю по-немецки, начнется настоящая забава». Иностранец. Провокатор. Шпион.

Он ускорил шаг, внезапно почувствовав усталость. За последние два года он мало ходил и уже слегка задыхался. Шаги позади него становились громче и быстрее. Он свернул в боковую улочку в надежде сбить солдат со следа, но обнаружил, что оказался в тупике. Перед ним выросла каменная стена с валяющимся под ней мусором.

– Halt! – Сильная рука ухватила его за плечо. Горячее дыхание коснулось виска Джека, когда солдат развернул его к себе лицом. – Was machst du dann?[9]

Схвативший его солдат в серой унтер-офицерской пилотке был высок, широк в плечах и нависал глыбой над Джеком. Джек молча переводил взгляд с него на двух других солдат, оценивая их и отыскивая их слабые места. Они напоминали детей-переростков, глупо ухмыляющихся в предкушении нового развлечения. «Недавно из деревни, судя по их тяжелым крестьянским рукам и румянцу на щеках. Они меня и лупить будут так же радостно, – подумал Джек. – Будут дружно пинать меня в ребра, когда я упаду».

– Was giebt's? Kannst du hicht sprechen?[10]

Эти двое предоставили вести разговор своему дружку. «Начинай с него, – подумал Джек, – он заводила». Оружия у солдат не было. «Благодари Бога за маленькие благодеяния», – сказал он себе. Верзиле не понравилось молчание Джека, и он ткнул его пальцем в грудь.

– Bist du ein Jude?[11]

Приятели солдата рассмеялись тем же наглым смехом, что и на улице перед борделем.

Джек напрягся и принял более устойчивое положение. Он покачал головой, безмятежно улыбаясь этой троице с самым невинным видом.

– Извините, приятели, – сказал он по-английски. – Я просто бедный старый ирландец. Во мне нет ни унции еврейской крови… – Он продолжал улыбаться, глядя на их озадаченные лица. – Но, – добавил он, – если бы я был евреем, то не ответил бы вам так.

Два года лишений, полуголодного существования, побоев, психологических пыток. Два года в холодном, сыром, грязном помещении, где единственными физическими упражнениями были вояжи до места казни. Однако все это лишь на мгновение замедлило реакцию Джека. Первый солдат стоял так близко к Джеку, что достаточно было поднять левое колено и ударить им в пах, чтобы тот сразу отключился. В то же мгновение он со всей яростью, на какую был способен, двинул второго солдата в челюсть – тот и глазом не успел моргнуть. Под костяшками своих пальцев Джек почувствовал плотность его костей, и солдат взвыл от боли. А Джек уже приглядывался к третьему. Однако тот уже распростерся на земле. В руке у него был нож. Наклонившись над ним, Джек обнаружил, что половина головы солдата снесена. Но выстрела Джек не слышал.

Он мгновенно огляделся в поисках стрелявшего, но не увидел никого. Солдат с разбитым глазом стоял опершись о стену и скулил от боли. Заводила блевал в канаву. Джек не стал дожидаться объяснений. Он со всех ног ринулся из этого тупика назад на улицу, по которой только что шел. Внезапно ему очень захотелось оказаться в квартире Вальтера.

Капитан Ранке, прижимаясь к темной двери, подождал, пока Джек завернет за угол и исчезнет из виду.

«Любопытно, – сказал себе Ранке. – У ирландца совершенно определенно есть слабые места. Он не слишком-то хорошо ориентируется в обстановке». Даже не профессионал по ряду явных признаков мог бы сообразить, что улочка, в которую он завернул, на самом деле тупик. Ну хотя бы по тому, что перед ней у перекрестка не было никаких дорожных знаков. Кроме того, любой получивший соответствующую подготовку о наружном наблюдении мог бы засечь хвост за собой на пустых городских улицах за несколько часов игры в кошки-мышки. Ранке знал, для того чтобы объект не заметил слежки, в ней должны принимать участие не меньше четырех филеров: один должен идти впереди объекта наблюдения, другой – позади, а два остальных – по противоположной стороне улицы, постоянно меняясь местами через неравномерные промежутки времени.

«Однако Кавена за последние два дня, кажется, так и не обнаружил ведущегося за ним наблюдения», – подумал Ранке.

Он вышел из своего укрытия на тротуар, продолжая на ходу оценивать сильные и слабые стороны Кавены. В рукопашном бою Кавена очень хорош. Не вытащи третий солдат нож, Ранке предоставил бы событиям развиваться своим чередом, чтобы увидеть во всей полноте способности Кавены. Именно нож вынудил Ранке положить конец драке самым жестоким образом. Нож осложнил дело в гораздо большей степени, чем этого хотелось гаупштурмфюреру Ранке. Гейдрих дал ему совершенно ясные указания соблюдать полнейшую секретность этой операции. Никаких свидетелей.

Справа под мышкой согревал кожу упрятанный в кобуру «Вальтер ППК» с глушителем. Одетый в легкое пальто Ранке спокойно и неторопливо подходил к двум оставшимся в живых солдатам. Хорошо, что на нем – цивильная одежда: черная форма СС в этом квартале привлекла бы излишне пристальное внимание.

Солдат, получивший ногой в пах, уже привстал на одно колено, глядя на раздробленную голову лежащего рядом с ним товарища. Другой стонал, держась рукой за свой разбитый глаз, согнувшись чуть ли не вдвое и упираясь спиной в кирпичную стену. Когда Ранке не спеша приблизился, заводила поднял на него глаза. Ранке заговорил первым:

– Господа, с вами все в порядке?

Лицо солдата, корчившегося у его ног, искривилось от боли.

– Ублюдок, ты нас подставил. Что ж ты не предупредил нас, что этот тип умеет так драться. Ты сказал, чтобы мы просто задали ему небольшую трепку. А вот гляди, что ты натворил. – И он показал на мертвого солдата.

Ранке опустил руку в карман пальто.

Лежащий на земле солдат изумленно уставился на продолговатую металлическую трубку глушителя, направленную прямо в его голову. Внезапный, глухо прозвучавший выстрел отшвырнул его назад, и он умер в собственной блевотине, так и не поняв, что же произошло.

Оставшийся в живых солдат глядел на происходившее сквозь растопыренные окровавленные пальцы, словно ре50 бенок, смотрящий фильм ужасов. Он не сделал ни малейшей попытки к сопротивлению, когда Ранке подошел к нему и приставил пистолет к затылку. Чтобы не забрызгать свою одежду кровью, Ранке отступил на шаг, держа пистолет в вытянутой руке, и нажал спусковой крючок. Пистолет дернулся в его руке, и третий солдат рухнул на булыжную мостовую.

Ранке убрал пистолет в кобуру, снял свое легкое пальто, аккуратно положил его на один из стоявших поблизости вместительных мусорных контейнеров. Затем подтащил всех трех солдат за ноги к самому большому из них. Он сложил их ровно в ряд и обшарил карманы. У заводилы в нагрудном кармане кителя лежала купюра в сто рейхсмарок, которую он получил от Ранке. Гауптштурмфюрер забрал деньги и сунул их в карман своих брюк. После этого он запихнул тела в мусорный контейнер и закрыл его крышкой, затем вытер руки, встряхнул пальто, надел его и ушел.

На следующее утро Гейдрих с огромным интересом выслушал доклад Ранке. Лицо его при этом ничего не выражало, лишь губы слегка кривила ироническая улыбка.

– Очень хорошо, гауптштурмфюрер. Это должно дать нашему мистеру Кавене кое-какую пищу для размышлений. Мы вовсе не стремимся, чтобы он чувствовал себя в Берлине слишком комфортно.

– Конечно нет, герр оберштурмбаннфюрер.

– О телах позаботились? Вовсе нет нужды, чтобы вермахт дышал нам в затылок из-за этого достойного сожаления несчастного случая.

Ранке кивнул: этим утром о мусорных ящиках в тупике позаботилась особая команда.

– А какие планы на сегодня?

– Он в университете, герр оберштурмбаннфюрер. Штурмбаннфюрер Зиферт хочет подыскать ему должность на тот случай, если он откажется от задания. С ними наш водитель.

Гейдрих поджал губы.

– Настало время дать ход нашему главному козырю, гауптштурмфюрер.

Ранке молодцевато вытянулся по стойке «смирно», и Гейдрих уже не впервые задал себе вопрос: что, черт побери, таится в пустых глазах гауптштурмфюрера Ранке? Гейдрих понимал нужды и желания большинства людей. Как никто он знал, что является движущей силой их поступков: деньги, власть и секс. Но Ранке так и оставался для него загадкой, человеком без проступков и мотивов. Из всех знакомых Гейдриху людей Ранке больше всех приближался к образцу совершенного механизма. И эти качества Ранке бросали Гейдриха в дрожь.

«Пока счет – 0:2», – подумал Джек. Зиферт никак не отреагировал на происшествие с Джеком прошлой ночью и только намекнул, что вполне вероятно, Гейдрих послал наблюдателей для его безопасности. С другой стороны, он не выразил никакого негодования в адрес хулиганов. Разве что менторским тоном сделал выговор Джеку за поздние прогулки по улице. Нельзя выходить так поздно из дому!

То же самое и в университете. В ректорате к нему отнеслись снисходительно, словно он был ученой обезьяной, их персональным ирландцем. «А сейчас надо сделать так, чтобы счет стал 0:3 в мою пользу», – сказал он себе. Министерская вечеринка, на которую они пришли вместе с Зифертом, была в самом разгаре. Джек позволил затащить себя сюда лишь потому, что его заверили: там найдутся женщины, с которыми можно будет познакомиться. Джек не был монахом. Воспоминания о Рени не играли здесь никакой роли.

На вечеринке присутствовал сам Геббельс. Зиферт с гордостью указал Джеку на маленького скрюченного человечка в ортопедическом ботинке, призванном как-то скрыть его колченогость. Он выглядел бледным, одутловатым. Его внешность сразу же вызвала у Джека неприязнь, недоверие. Джека не представили рейхсминистру: сегодня Зиферт был осторожен со своим подопечным. По случаю этой вечеринки Джек облачился во взятый напрокат фрак – обезьяний костюм, стоячий воротник упирался в горло и резал кожу. Зиферту пришлось помочь ему завязать черный галстук-бабочку и показать, как носить нелепый пояс.

Большой зал официальных приемов, как заметил Джек, заполнило множество юных старлеток, светловолосых, с размалеванными лицами. Молодые женщины стреляли глазами по залу, беседуя с пузатыми мужчинами, гораздо старше их по возрасту. Над головой сверкали хрустальные люстры, заливавшие зал каким-то искусственным, словно кинематографическим, светом. Официанты в гольфах бесшумно сновали по залу, высоко поднимая серебряные подносы с фужерами шампанского. Одна молоденькая гостья, в серебристом вечернем платье, с обнаженной спиной, коротко стриженная и с родинкой на правой щеке, улыбнулась Джеку особенной улыбкой, одновременно делая вид, что слушает средних лет полковника вермахта, который разглагольствовал о кампании на Западном фронте. Джек улыбнулся в ответ, но Зиферт потащил его мимо этой пары.

– Она не для тебя, старина. Это полковник Манштейн. Он оторвет тебе голову и мне тоже. Видишь ли, дама эта его личная собственность.

– Как цивилизованно, – прокомментировал Джек, снимая с проносимого мимо одним из официантов подноса фужер шампанского.

– Здесь таких много. Терпение – наш девиз.

– Кажется, я влюбился, Вальтер.

Зиферт проследил за его взглядом и увидел изящную, как статуэтка, женщину с волнистыми каштановыми волосами. Она была одета в брюки для верховой езды и мужскую шелковую рубашку, на шее висел монокль. Женщина быстро, с любопытством взглянула на Джека и снова повернулась к своим собеседникам, шепча им что-то. Те уставились на Джека и отрицательно покачали головами в ответ на какой-то ее вопрос.

– Кажется, она тоже занята. Это Лени Рифеншталь, полагаю, одна из главных режиссеров и любимиц Геббельса.

– Значит, вне пределов досягаемости? – спросил Джек, опрокидывая залпом фужер шампанского.

– Совершенно верно. Вне всякого сомнения.

Они постояли еще какое-то время, рассматривая толпу гостей. Джек выпил еще два фужера.

– Полегче с этим, старина. Знаю, что ты можешь выпить немало пива «Гиннесс», но поверь, французское шампанское значительно крепче. А впереди у нас целая ночь.

– Я намерен сегодня пораньше лечь спать, – сказал Джек, не отрывая взгляда от знаменитой режиссерши.

– Здесь есть кое-кто, с кем я тебя непременно должен познакомить, – неожиданно произнес Зиферт и потянул Джека за рукав к компании, сгрудившейся вокруг плотного мужчины с копной рыжеватых волос. В петлице у него красовалась розовая гвоздика, он размахивал руками, словно дирижер оркестра.

– …Поэтому я просто сказал этой милой старушке поставить это туда, куда не попадают солнечные лучи, – говорил молодой человек, когда к группе людей подошли Джек и Зиферт.

– Симус, я хочу тебя кое с кем познакомить, – приветствовал его Зиферт.

Человек с гвоздикой в петлице повернулся к Зиферту и Джеку. Окружающие тоже посмотрели на них.

– Да это же Вальтер, чуть было не ставший ирландцем. – Человек говорил с сильным западноирландским акцентом, нисколько не обращая внимания на Джека.

Зиферт проигнорировал его реплику и сказал:

– Это мой большой и дорогой старый друг Джек Кавена. Джек, это Симус О'Тул. Уверен, что ты читал его стихи.

Джек, конечно, не читал. На поэзию у него никогда не хватало времени.

– Кавена! – О'Тул изо всех сил делал вид, что вспоминает это имя. – Конечно, конечно. Звучное ирландское имя. Не так ли? – Он улыбнулся своим поклонникам, которые с удовольствием наблюдали за его игрой. – Не сын ли Неда Кавены?

Джек ничего не сказал.

– Он самый, – ответил за него Зиферт.

– Внимание, дамы и господа, – обратился О'Тул к присутствующим. – Среди нас появился свирепый парень из ИРА. Без сомнения, у него в загашнике припасен шестизарядный кольт. Теперь мне придется следить за собой и своим поведением.

– Мне нравится ваша гвоздика. – Джек прямо посмотрел в налитые кровью глаза О'Тула. В ответ на это замечание поэт удивил Джека добродушным смехом.

– Простите, но цветы – моя слабость. – Он протянул Джеку мягкую руку. Когда они обменивались рукопожатиями, Джек почувствовал, что рука О'Тула влажная.

«Все это ему нравится не больше, чем мне», – подумал Джек, сообразив, что человек перед ним – не такой уж фат, каким хочет показаться.

– Симус в Берлине уже несколько лет, – сообщил Зиферт Джеку. – Он своего рода знаменитость. Даже по радио выступает.

Окружающие одобрительно закивали, но О'Тулу вроде бы стало неловко от этих похвал.

– Я просто рассказываю о новостях фатерлянда нашим ирландским болотам. Не очень-то творческое занятие.

– Чепуха, – возразил Зиферт, – вы даете ирландцам возможность узнать правду. Я бы сказал, что это совершенно бесценный вклад.

– А мне кажется, что это чертовски рискованное занятие, – заметил Джек.

– Я ставлю на то, что войну выиграют немцы, – сказал О'Тул. – И едва ли это больший риск, чем поднять оружие против британцев.

Собравшаяся вокруг О'Тула группа постепенно стала расходиться, поскольку она не могла принимать участие в беседе двух говоривших по-ирландски соотечественников. О'Тул, по-видимому, не возражал против этого. Во всяком случае, он их не удерживал.

– Вы давно в Берлине, мистер Кавена?

Джек заметил, что после того, как О'Тул остался без слушателей, его сильный ирландский акцент смягчился.

– Недавно.

– Собираетесь пробыть здесь долго?

– Не думаю.

Зиферт кивнул только что вошедшему эсэсовцу.

– Ты поговоришь с ним, Симус, ладно? Расскажи ему свои впечатления о Германии, о том, что ты о ней думаешь.

– Конечно.

Зиферт отошел, оставив Джека и О'Тула вдвоем.

– Вальтер хороший парень… – начал О'Тул.

– Он мой старый друг.

Джек попытался вновь отыскать глазами в толпе женщину по фамилии Рифеншталь, но не нашел.

– Не беспокойтесь за меня, мистер Кавена. Я вовсе не такой простак, каким кажусь. Здесь любят ручных ирландцев. Это их успокаивает. А вы, я вижу, сейчас явно предпочли бы немного поразвлечься в дамском обществе, а не слушать пропагандистские выступления о замечательных достижениях берлинской культуры.

Джек вновь взглянул на О'Тула. Этот человек определенно нравился ему все больше.

– Я не хочу советовать кому бы то ни было сжечь за собой все мосты по эту сторону Ла-Манша. Как это сделал сам.

Джек снова потянулся за шампанским, но не успел взять его с подноса – официант прошел слишком быстро.

– Полагаю, это значит, что пить мне на сегодня достаточно.

О'Тул улыбнулся.

– Прежде чем уйти, позволю кое-что вам сказать. Не в порядке совета, а всего лишь пожелания. Уезжайте отсюда. Не оставайтесь в Берлине, если не хотите сделаться прирученным ирландцем.

«Как ты», – подумалось Джеку, ведь О'Тул намекал именно на себя.

– Берлин – это вонючая дыра. Здесь нет никого, кроме офицеров и молодых старлеток атлетического телосложения. Все приличные люди уехали отсюда после падения Веймарской республики. Нормальный парень может здесь вполне умереть от скуки.

Джек ничего не сказал, хотя и сам думал так же.

– И чтобы не начать сразу же донимать разговорами о своей славной молодости в Донеголе или любимом пабе в Дублине, я откланиваюсь. Полагаю, что сегодня здесь для вас найдется кое-что поинтереснее, чем выслушивать речи плаксивых ирландцев. Об этом говорят украдкой бросаемые на зал ваши взгляды. Будьте молодцом. Надеюсь, скоро вы услышите мое выступление по радио.