Читать книгу Игры героев - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

В Дублине не были слепы и не оставались в неведении относительно махинаций враждующих государств по втягиванию Ирландии в огонь общеевропейской войны. Шпионов здесь, как немецких, так и английских, было не меньше, чем вереска на пустошах, и все они одинаково докучали ирландскому правительству.

В 1940 году главной организацией в Эйре, отвечающей за внутреннюю безопасность, – не только за контрразведку, но и за борьбу с доморощенными горячими головами, как, например, с членами ИРА, которые могли втянуть страну в войну против Англии, – был специальный отдел Гарды Спочаны, или просто Гарды, как все называли национальную полицию. Задачей специального отдела и являлось предотвращение такого развития событий.

Через день после заключительной встречи в Берлине Джека Кавены с Рейнгардом Гейдрихом в Дублине произошли события, которым суждено было оказать прямое воздействие на операцию «Ястреб» и которые могли привести к тому, что план операции будет поставлен под угрозу до начала его выполнения.

Старший инспектор специального отдела Максвелл выпрямившись сидел на заднем сиденье «форда» 1938 года выпуска, катящегося по оживленной Графтон-стрит. Стояла жара. Однако этот маленький аккуратный человек не делал погоде никаких уступок в одежде: как всегда, на нем был синий костюм, на коленях лежала новая, с иголочки, шляпа. Над верхней губой его чернела тонкая нитка усов.

Когда-то он решил, что это придает ему бравый военный вид, но сейчас он о своих усах просто забыл.

Максвелл хотел опустить боковое стекло – внутри машины сильно разило одеколоном, к употреблению которого он так и не мог привыкнуть.

Он отвел глаза от высокого, хорошо сложенного прохожего с непокрытой головой, за которым они сейчас следили, и искоса взглянул на своего соседа, Хьюстона Стюарта Фитцвильяма, теневого министра безопасности правительства Ирландии. Ноздри Максвелла дважды дернулись, непроизвольно реагируя на исходящий от того запах одеколона.

Фитцвильям поглядел на него и улыбнулся во весь рот. Такое несдержанное изъявление чувств со стороны Фитцвильяма обеспокоило Максвелла, и он вновь стал внимательно следить за прохожим, чья физиономия в очках возвышалась над сновавшими по тротуару дублинцами. Человек шел очень быстро, отчего полы его пальто развевались. Максвелл решил все же не опускать стекло, чтобы быть незаметнее.

– Теперь вы видите, что я имел в виду, старший инспектор, – сказал Фитцвильям. – Он продолжает настаивать на дневных прогулках. А с точки зрения безопасности, они создают массу проблем. В других же отношениях это чисто формальный вопрос.

Максвелл придирчиво прикинул все возможные стороны обеспечения безопасности премьер-министра, пока Фитцвильям произносил свою тираду. Он отметил двух парней мощного телосложения, сержантов ирландской армии, которые сопровождали их подопечного – один спереди, другой – сзади. Они были незаметны так же, как только могут быть незаметны армейские сержанты среди гражданских. Словом, это означало, что они бросались в глаза всякому, словно грабители в доме викария. Но их присутствие, как отметил Максвелл, давало нужный эффект, удерживая население на некотором удалении от их любимого премьера и давая Эмону де Валере, высокому прохожему с непокрытой головой, за которым следили Максвелл и Фитцвильям, определенную степень уединения и безопасности во время его энергичной прогулки по городским улицам.

– Вы, конечно, понимаете, – сказал Фитцвильям, словно угадывая его мысли, – что я лично редко сопровождаю мистера де Валеру. Эта обязанность возложена на регулярную армию. Так было решено в моем кабинете на Стивенс-Грин. А впредь повседневная работа по обеспечению безопасности премьера ложится на вашу Гарду.

Максвелл отвел взгляд от де Валеры и снова поглядел на Фитцвильяма, который по-королевски вальяжно развалился в углу «форда». А скорее, как внезапно понял Максвелл, и это, пожалуй, ближе к правде, он прятался, опасаясь, что вдруг кто-то из его богатых друзей увидит его в таком плебейском автомобиле. Не дай Бог, дублинцы разглядят своего теневого министра, курирующего вопросы безопасности на их острове. Одетый в розовую рубашку с желтым галстуком-бабочкой, в белый полотняный костюм и элегантные туфли ручной работы, Фитцвильям имел основание прятаться, потому что очень походил на карикатуру из журнала «Панч». Фитцвильям вновь с широкой улыбкой посмотрел на Максвелла. Он улыбался беззубой улыбкой, от глаз разбегались веселые лучики морщин.

«Полагаю, я бы тоже улыбался так беззаботно, если бы переложил на другого эту неблагодарную заботу обеспечить безопасность человека вроде де Валеры, который совершенно не обращает на нее внимания», – подумалось Максвеллу. Поскольку он прекрасно знал, что означает на самом деле такая приятная, неторопливая поездка вдоль тротуара: ответственность за обеспечение личной безопасности премьера снимается с ирландской армии, которой непосредственно ведал Фитцвильям, и передается специальному отделу Гарды.

«Будто нам мало своих забот с ИРА и с немецкими шпионами», – подумал Максвелл, но ничего не сказал.

Им засигналил мотоциклист в черном, который не мог отличить их машину от других, поскольку на ней не было никаких особых знаков. Водитель их машины высунул руку и махнул мотоциклисту, чтобы тот обгонял их.

– Эта работа требует высочайших такта и предупредительности, – продолжал Фитцвильям. – Высочайших. Вы и ваши люди должны полностью раствориться в окружающей среде на всех официальных мероприятиях.

– О, у нас в Гарде немало невидимок! – сказал Максвелл не без сарказма. Его тон не ускользнул от внимания Фитцвильяма.

– Это огромная ответственность, старший инспектор, – сказал он почти с упреком.

– Уверен, что это так, сэр. Не возражаете, если я вам задам один вопрос?

– Вовсе нет.

– Почему именно я? – По колебанию Фитцвильяма Максвелл мог понять, что тот не ожидал подобного вопроса. «В высшей степени вероятно, – думал Максвелл, – что он рассчитывал, будто я буду польщен и начну вилять хвостом при одной только мысли, что мне поручено быть главой охраны премьера. Действительно, почему именно я?» Хотя Максвелл подозревал почему: Фитцвильям определенно нашел эту работу обременительной и чертовски скучной. К тому же весьма вероятно, что она серьезно мешает его личной жизни. «Обеспечение охраны жизни премьер-министра такая работа, о которой не упоминают, пока все идет хорошо, – подумал Максвелл. – Навряд ли это стихия Фитцвильяма. Наконец, Фитцвильям меньше всего видит во мне конкурента. Отдай он эту работу другому, и вполне может случиться, что получит возле себя весомого конкурента, стремящегося использовать благоприятную возможность для выдвижения. Но я… Фитцвильям считает, что с моей стороны опасность ему не угрожает. Суперинтендант – вот что, по его представлению, предел моих мечтаний. И Фитцвильям прав», – неохотно признался Максвелл.

Но обо всем этом они и не заикнулись.

– Премьер сам попросил вас, – сказал Фитцвильям.

– Но я никогда с ним не встречался.

Фитцвильям откинулся на дешевую дерматиновую обивку сиденья.

– О, но он знает о вашей работе, старший инспектор. И о вашем последнем успехе с этим немцем.

– Вряд ли это можно назвать успехом, – сказал Максвелл. Глядя из окна машины, он вдруг понял, что потерял в толпе на Графтен-стрит де Валеру из вида. Затем он вновь увидел премьера, когда тот остановился перед витриной магазина одежды Свитцера, близоруко уставясь на брюки и пиджаки, выставленные в витрине, совсем как обыкновенный покупатель.

«Ему хочется окунуться в повседневную жизнь простых людей, – решил Максвелл. – Вот в чем цель этих дневных прогулок. Он хочет почувствовать себя хотя бы на несколько минут обычным гражданином».

Он вновь повернулся к розовощекому Фитцвильяму.

Успех, о котором упомянул Фитцвильям, заключался всего лишь в том, что обыкновенного, довольно заурядного агента абвера, арестованного на западе Ирландии, удалось склонить к сотрудничеству. Он стал так называемым двойным агентом и начал работать против своих хозяев, получая сообщения из Ганновера. Обратно он передавал дезинформацию, подготовленную в специальном отделе. Перевербовка этого агента, некоего Вольфганга Перетца, бывшего силача из цирка, жившего в двадцатых годах в Ирландии, была начата упоминанием о перспективе оказаться болтающимся на веревке. Работа была завершена организацией встречи с женой, которую он бросил больше десятка лет назад: угроза вернуться в лоно семейного очага оказалась чуть ли не таким же сильным аргументом, как и виселица.

– Перетц все сообщил в первые пять минут допроса. Он совсем не похож на сурового наци с пропагандистских плакатов. Мы провели уже два сеанса связи. Таким образом, он легализовался в Ирландии как немецкий агент. Абверовский центр в Ганновере ожидает от него сообщений дважды в неделю. Создается впечатление, что до сих пор он говорил правду о своем задании и что Ганновер интересуется только движением судов через порты Белфаста и Дюилалгера, метеосводками, необходимыми люфтваффе, и разными сведениями о моральном состоянии населения и прочей подобной информацией. Кстати, немцы взяли для Эйре кодовое название «Макрель». Звучит для нас, к слову сказать, довольно неприятно. В любом случае все это обыкновенная рутинная работа. Пока нет ничего выдающегося.

Услышав последнюю фразу, Фитцвильям взбодрился. «Наверное, ему понравилась фраза „ничего выдающегося“», – подумал Максвелл.

– Возможно, исполнение служебных обязанностей и кажется вам рутиной, старший инспектор. Для нас же эта двойная игра является в некотором роде достижением. Наши английские кузены будут завидовать.

– А они знают об этом?

Фитцвильям улыбнулся.

– А как же наш нейтралитет?

Для Максвелла это был серьезный вопрос. Длительное время он упорно работал над сохранением нейтрального статуса своей страны. Перед тем как заняться делом Перетца, он руководил операцией по захвату высших руководителей ИРА. Задание пришлось Максвеллу по душе, поскольку у старшего инспектора были личные причины выпотрошить это братство: только в прошлом году он потерял свою жену, тридцатитрехлетнюю Маргарет, погибшую в Дублине от взрыва подложенной боевиками ИРА бомбы.

Фитцвильям, однако, отмахнулся своей маленькой розовой ручкой от вопроса о нейтралитете и самодовольно рассмеялся.

– Ну, будьте же серьезны, старина. Бывает нейтралитет и нейтралитет. Разумеется, мы не хотим в этой войне сражаться ни с немцами, ни с англичанами. Мы четко дали понять это всему миру. Но заметьте, что и противное предложение никогда не было упомянуто. И могу вас заверить, старший инспектор, не будет никогда упомянуто, так как оно совершенно нелепо. Англичане могут быть нашими извечными врагами, но в то же время они для нас что-то вроде якоря в бушующем море. Не так ли? И если немцы думают, что смогут использовать нашу старую вражду, то ошибаются. Заверяю вас. В таком глобальном конфликте, какой мы видим сегодня, старые обиды раньше или позже забываются, и семья сплачивается в единое целое. Со временем станет абсолютно ясно, на чьей стороне наша симпатия. Лояльность наша, уверяю вас, старший инспектор, не на стороне этих ужасных гуннов.

Фитцвильям вновь неестественно захихикал, его смех напоминал звук никак не желающего заводиться автомобиля.

– Да, мистер Максвелл. Есть нейтралитет и нейтралитет. Возможно, мы действительно более нейтральны в отношении Британии, в чем нас некоторые и обвиняют. Но если это и так, то лишь в силу необходимости. Уверен, вам известно, сколько жизненно необходимых нам грузов мы получаем из Соединенного Королевства, правда?

Максвеллу было известно, но Фитцвильям не стал ждать его ответа.

– Более половины потребляемого нами угля, корма, черные металлы. А что мы получаем из Германии? Опереточных шпионов и вмешательство в наши внутренние дела. Тем не менее в данный момент вряд ли разумно открыто выступать на стороне Британии, не так ли? В конце концов, похоже на то, что они проигрывают войну. – Он глубоко вздохнул. – О, мы находимся между чертом и дьяволом, старший инспектор. Теперь, возможно, вам стало ясно, насколько важен наш премьер. Этот человек, глазеющий на отрез донеголского твида, как обычный, приехавший из глубинки покупатель из графства Майо. Он держит в своих руках кусочек всемирной истории, и он единственный человек, способный провести старушку Ирландию через предательские рифы нейтралитета.

Фитцвильям заметил, как Максвелл поджал губы, услышав это мелодраматическое заявление.

– Все обстоит именно так. Я не преувеличиваю, старший инспектор. Эмон де Валера оставит след в истории, уверяю вас. Никто, кроме него, не может здесь сохранить мир. Здесь, в нашем доме, сдерживать ИРА и наших доморощенных фашистов-синерубашечников. Не дать им свергнуть правительство на севере… – Наконец он остановился, заметив растущее раздражение Максвелла, вынужденного выслушивать назидательную лекцию. – Полагаю, вы меня поняли? – сказал Фитцвильям.

Максвелл кивнул.

– Вы имеете в виду, что, удерживая Ирландию от союза с Германией, де Валера дает возможность Англии не думать о войне на два фронта?

Это грубовато-прямодушное объяснение дало положительный рузультат – Фитцвильям окончательно заткнулся.

Премьер-министр снова двинулся по Графтон-стрит в сопровождении двух военных, взмокших от пота в шерстяной зеленой форме. Под теплыми лучами солнца, заливавшими в тот день Дублин, им было жарко.

Фитцвильям больше не пытался вести вежливую беседу, и Максвелл мог спокойно поразмышлять о де Валере, пока премьер-министр топал по тротуару, а они не спеша катили за ним в «форде».

Максвеллу нравился де Валера. По крайней мере исходя из того, что он знал о нем. Он восхищался его интеллектом и тем, что тот, будучи главой государства, отказался выступать в роли прямого наместника католической церкви. Он также уважал премьера за жесткую политику в отношении ИРА. Де Валера сам был когда-то членом этой организации и дружил со многими из тех, кто сейчас сидел в Керрее. Он потерял старых товарищей, умерших от голодовок. Он не отступил перед шантажом подобными крайними мерами и не сделал таким заключенным каких-то особых поблажек. Своей позицией он нажил немало врагов среди бывших товарищей по оружию со времени объявления «чрезвычайного положения». Нейтральная Ирландия не участвовала в войне. Но де Валера принял на себя также и расширение полномочий, которыми, как говорили некоторые оппоненты, он злоупотреблял. Максвелл знал, что жизнь – штука сложная. Де Валера больше не был просто героем 1916 года и почтенным государственным деятелем со склонностью к математике и религии.

Максвелл обнаружил, что машинально покачивает головой. Фактически у де Валеры было полно врагов, внутренних и внешних. И Максвелл решил, что сегодня охрана премьера более важное задание, чем даже подавление деятельности ИРА.

* * *

Джек Кавена. Гауптштурмфюрер Иоахим Ранке. Старший инспектор П.С. Максвелл. Судьбы трех этих людей должны будут вскоре пересечься и столкнуться. Четвертый персонаж в тот вечер был занят более земными делами.

В Северо-Западной Ирландии дни стояли пока длинные. В восемь часов вечера солнце еще висело на западе, ярко освещая облака. Высокая фигура Бриджит О'Тул склонилась над открытым капотом «морриса» 1931 года выпуска. Ее отливавшие медью под лучами заходящего солнца волосы золотистым нимбом окружали лицо с волевым подбородком, высокими скулами и смешно вздернутым веснушчатым носом.

Ловкими руками Бриджит ощупала двигатель, отыскивая обрывы в электропроводке, сняла крышку карбюратора в поисках ржавчины и влаги, проверила надежность крепления клемм аккумулятора, затем двинулась обратно по блоку цилиндров в направлении бензонасоса.

– Это будет твоей головной болью, Донал, – сказала она, поворачиваясь к молодому человеку с тонкими чертами лица, беспомощно стоявшему рядом.

Бриджит вытащила гаечный ключ и длинную отвертку из глубоких боковых карманов комбинезона. Комбинезон она сшила сама так, чтобы вместить целый набор инструментов, которые она ежедневно носила с собой: пассатижи, отвертки всех размеров, как обычные, так и крестовидные, карманные тиски и двухдюймовый разводной гаечный ключ, подходивший к любому из разбросанных вокруг их маленькой фермы механизмов – от трактора до генератора ветряной мельницы. В задних карманах у нее лежали также проволочные капканы на зайцев, пакетики с семенами и кусок четвертьдюймовой, хитро загнутой толстой проволоки. Проволоку она использовала, чтобы включать механизм расположенной в низине оросительной системы при поливке сада за кухней.

Донал с удивлением смотрел, как она с усилием вытащила из паза бензонасос, отсоединив при этом резиновые шланги и металлические узлы, оставив концы свободно болтаться.

– Хаммити-даммити сидел на стене…

Но Бриджит с очень озабоченным видом оборвала его.

– Вот, – сказала она, держа на свету металлическую деталь так, как держит дантист только что с трудом вырванный зуб.

– И что делать дальше? – спросил Донал.

Бриджит хмыкнула с самодовольной улыбкой.

– Пять фунтов за то, что я вынула эту деталь, и двадцать за то, что поставлю ее на место.

– Серьезно, Брайди!

– Бриджит, – поправила она его, перестав улыбаться.

– Хорошо, пусть Бриджит. Ну, будь все-таки серьезной. Мать с отцом ждут меня к десерту. Они ужасно сердятся, когда я опаздываю.

Бриджит положила бензонасос на передний бампер.

– Сколько тебе лет, Донал? Для родителей ты никогда не станешь взрослым.

– И ты должна знать об этом, как никто. Интересно, а как на все это смотрит твой отец?

Бриджит машинально бросила взгляд на коттедж, где отец ее спал после обеда в гостиной в одном из кресел.

Она вновь взяла в руки бензонасос и стала не глядя вертеть его, проверяя, пока совсем не стемнело. Она надела на бензонасос форсунку с пружиной, подошедшей в самый раз.

– Видишь, в чем здесь было дело.

И повернула пружину вокруг оси. Этому ее однажды научил старый Морвин в гараже на Кросс-роуд. Так можно ненадолго продлить жизнь пружины. Скоро ее все равно нужно будет заменять. Однако какое-то время она еще поработает. Бриджит толкнула пружину. Форсунка работала как часы.

Еще три минуты ей потребовалось, чтобы установить бензонасос, влить в него немного бензина. По-прежнему склоняясь над мотором, она сказала:

– Заводи, Донал.

Он влез на водительское сиденье, повернул ключ зажигания и нажал кнопку стартера. Двигатель ожил. Бриджит нажала на рычажок акселератора, открывающего дроссельную заслонку. Тяжелый запах бензиновых паров разлился в воздухе. «Двигатель работает неправильно, слишком насыщенную смесь подает форсунка. Возможно, и с карбюратором не все в порядке. Но сейчас нет времени. Донал еще месяц или около этого сможет ездить к своим больным», – решила она.

Бриджит опустила капот, вытерла руки о штанины комбинезона. Донал снова подошел к ней.

– Не знаю, как тебя и благодарить.

– Ну, можешь упасть передо мной на колени, – невозмутимо ответила она.

– Но я уже и так все время стою на коленях, Брайди, то есть я хотел сказать – Бриджит.

«В том-то все и дело, Донал Бруга, – подумала она. – В тебе абсолютно отсутствует чувство юмора. Ты хотя бы раз в жизни удачно пошутил, и я бы позволила тебе уложить меня в стог сена, о чем ты мечтаешь уже несколько лет».

– До свидания, Донал, – попрощалась она, раскладывая по карманам инструменты.

Он сделал неловкое движение, обнял ее и чмокнул влажными губами в щеку. Целился-то он ей в губы, но в последний момент она увернулась.

Украденный поцелуй весьма разгорячил Донала.

– До свидания, дорогая Бриджит. Встретимся завтра вечером.

Это был их вечер. Так продолжалось последние два года, с тех самых пор, как молодой Бруга вернулся из Дублина с дипломом врача и завел в Юго-Западном Донеголе свою собственную практику.

– Посмотрим, – ответила Бриджит и сразу пожалела о своей жестокости.

Его детский восторг тут же угас. Он выглядел жалким, как в воду опущенный в своем поношенном твидовом костюме и нелепой здесь городской шляпе с широкими полями.

– Да, Донал, – поспешила произнести она, положив измазанную в масле руку ему на плечо. – Завтра увидимся.

Он вновь повеселел. «Настроение у него меняется так же быстро, как у терьера», – отметила она. Донал вновь сел в машину, включил передачу и покатил по узкой дороге от коттеджа О'Тулов к основной магистрали, ведущей от Донегола в Килибекс.

– До свидания, – крикнул он ей, вполне довольный ее обещанием, и помахал рукой из окна своей старой машины.

«Бедный Донал». Она глядела вслед удалявшейся машине. Над головой послышалось пение дрозда. «Скоро закат», – отметила она, глядя в небо.

Она смотрела вслед машине, пока та не исчезла. «Что этот невинный бедолага нашел во мне, я так никогда и не узнаю, – вздохнула она, направляясь к коттеджу. – Я на пять лет старше его, и у меня хватит сил, чтобы выбросить его из окна, если дело дойдет до этого. А ему-то всего и нужно – маленькая сладкая воркующая голубка, которая содержала бы в порядке его жилье и кабинет для приема больных».

Пока она шла к дому, ею вновь овладело скверное настроение. И не было нужды долго отыскивать причину. Действительно, причина лежала в правом переднем кармане комбинезона и называлась секретным посланием Симуса.

Два дня назад она получила письмо с берлинским штемпелем. Письмо начиналось вполне заурядно. Но затем ее брат, импульсивный ирландский поэт, несколько лет назад уехавший в Германию, чтобы, как он выразился, «помочь врагам зассенаха», вдруг написал: «Ты будешь рада узнать, что я снова читаю нашего любимого поэта. Особенно его „Озеро на острове Иннисфри“…» На этом месте Бриджит прервала чтение, отодвинула стул от стола и подошла к высокому, до потолка, книжному шкафу рядом с выложенным кафелем камином. Она стала перебирать книги на полках, пока не наткнулась на ту, которую искала. Подцепила томик за верх корешка и вытащила книгу, стоявшую между Самуэлем Джонсоном и «Тристрамом Шенди».

Вернувшись к письменному столу, он открыла томик избранных произведений Йетса и нашла стихотворение «Озеро на острове Иннисфри». Оно было ключом к шифру, как и указывал Симус в своем письме.

В детстве они долгое время после смерти матери были предоставлены самим себе. Тогда-то они и придумали множество разнообразных игр. Одна из их любимых игр основывалась на подвигах вымышленного персонажа английской художественной литературы, британского шпиона Ричарда Хэнни, и называлась «Я – шпион». Самое интересное и замысловатое в их игре была шифровка и расшифровка донесений с помощью литературных произведений, используемых как ключ. Примитивная игра в шифры, но, играя, ребята чувствовали себя бесстрашными и чертовски умными. Они довели свою игру до стройной системы и даже могли говорить кодом: каждое третье слово в таком зашифрованном послании нужно было запомнить или записать, а затем расшифровать с помощью упомянутого вначале литературного произведения. Этим методом они пользовались только в исключительных случаях, на протяжении ряда лет, отдавая предпочтение «Тристраму Шенди» из-за чрезвычайного многословия этого романа. Повзрослев, они все чаще обращались к поэтам, особенно к Йетсу.

Конечно, как и всякая условная система, их игра имела свои ограничения, в особенности это касалось связи, но Симус так никогда и не усвоил важнейший с оперативной точки зрения принцип шифровки – краткость. Его зашифрованные послания всегда были расплывчатой лирикой, впрочем, точно так же, как и его поэзия.

До сих пор в своих редких письмах домой Симус по-прежнему прибегал к их старой детской игре «Я – шпион». Бриджит посмотрела на очередное пришедшее на днях длинное послание, облизала кончик карандаша и стала подчеркивать каждое третье слово письма, добавляя к нему каждое третье слово из стихотворения.

Работа кропотливая, отнимающая много времени, ведь из-за скверного почерка Симуса часто было просто невозможно разобрать, что он написал. Глаза Бриджит, больше привыкшие рассматривать внутренности механизмов, чем вглядываться в текст, начали болезненно моргать от напряжения, пока она сидела за поцарапанным и выщербленным столом эпохи королевы Анны. В конце концов ей удалось четко записать послание. И теперь она пыталась понять смысл написанного на листе бумаги, лежащем перед ней. Обычно такие послания были сугубо личными и шутливыми, например, Симус требовал угостить отца за его счет, но ничего более серьезного. На этот раз дело обстояло по-иному.

– Нет, – произнесла она вслух, – пожалуйста, не надо.

Но тут услышала позади себя шаги, быстро сложила письмо и расшифровку и сунула их в карман комбинезона.

– Что случилось, дочка?

Она с невинным видом посмотрела через плечо. Ник О'Тул пробудился от своего послеобеденного сна. Голос спросонья охрип, а глаза припухли.

– Ничего, папа. Просто еще один счет от доктора Макграфа.

– Господи, вот самозванец! Если бы он делал нормальные зубы, я бы, возможно, заплатил.

Бриджит, вспомнив, как она прятала письмо в карман, разозлилась. Среди прочих глупых шуток Симуса личного характера ее внимание особенно привлекла одна фраза из письма, которая не давала ей покоя последние несколько дней: «Собираюсь дать ваш адрес некоему человеку, который, как я понимаю, может захотеть вновь вернуться на родину. Сообщи, если тебе вдруг это неудобно».

«Сообщи, черт возьми, – с раздражением думала она. – Симус прекрасно знает, что у меня нет возможности ответить ему». Объем корреспонденции из Ирландии в Германию был резко сокращен, после того как несколько месяцев назад германский флот начал блокаду Британских островов, хотя почта из Германии по-прежнему поступала в страну морем через Португалию.

«Симус все это прекрасно знает, но тем не менее посылает нам какого-то безумца.

Нет, Симус, нам это чертовски неудобно. А если он окажется немцем? Шпионом? Да мало ли кем, кто в итоге приведет полицию к нам домой? Кто пинками и угрозами втянет нас в эту чертову глупую войну».

Уехав в Берлин, Симус сделал свой выбор. Но это не ее выбор. Она наотрез отказалась участвовать в его детских играх.

Бриджит вновь разозлилась, обдумав все это. В дверях она огляделась, окинув взглядом небольшой участок вокруг коттеджа. Под лучами заходящего солнца земля приобрела оттенок сепии. Стала совсем янтарной. Куда ни кинь взгляд, всюду следы ее стараний – от свежевыкрашенного маленького аккуратного хлева до ровных грядок салата в огородике возле кухни и ворот на хорошо смазанных петлях.

И все поставлено под угрозу таинственным визитером от Симуса. А хуже всего, что она не может сказать об этом отцу. Старик, по-прежнему пламенный революционер, будет всему этому чрезвычайно рад. Нет, когда наступит момент, ей придется все решать самой. Она не желает иметь с этим ничего общего. Кем бы он ни был, она встретит его так, как считает нужным.

– Брайди! – крикнул из коттеджа низкий, густой голос, в котором слышалась просьба.

«Господи, – подумала она, – старик проснулся и, верно, захочет заглянуть в местный локаль, пока тот не закрылся. Хорошо хоть, что в доме нет денег, которые он выкинул бы на портер…»

В конце концов Бриджит, конечно, нашла несколько шиллингов, чтобы Ник мог провести еще один вечер за болтовней в дружеской мужской компании в баре «Холостяцкая обитель» возле Килибекса. Она рано легла спать и быстро заснула, так и не дождавшись его возвращения. А вернулся он домой на их стареньком грузовичке, распевая мрачную балладу о своем друге Джеймсе Конноли, профсоюзном активисте, которого англичане казнили после восстания 1916 года.

Бриджит, накрыв голову подушкой, так и не проснулась. Она продолжала спать, пока ее отец пел куплеты, уже добравшись до своей постели в спальне, через холл от нее. Наконец он, громко храпя, заснул.

Как она ненавидела эти песни, прославляющие смерть и патриотизм. Для Ника О'Тула те годы стали моментом истины, в особенности по сравнению с его остальной, весьма обыденной, пресной жизнью. Его великолепно яркие воспоминания капитана летучего отряда в войне с Англией начала двадцатых годов можно было купить за пинту крепкого портера.

«Славная революция, – подумала она с такой злобой, что у нее стало неприятно во рту. – За что? Для чего? Чтобы брат убивал брата в бесконечной гражданской войне? Она ничего не изменила, эта их война, только собрала свою страшную жатву из невинных жизней». Бриджит знала, что сейчас последует, и попыталась бороться со своими воспоминаниями. Но как всегда, ее усилия оказались безуспешными. Воспоминания двадцатилетней давности нахлынули на нее с такой силой и ясностью, будто все случилось вчера.

Ей было девять лет, а братику Симусу – семь. Это произошло во время войны с Англией. Эти ужасные наемники, посланные англичанами, негры и индусы, пришли в дом в поисках Ника, который носился где-то со своим летучим отрядом, изображая героя. Он играл в героя. Их мать, очень красивая женщина, с черными как смоль волосами (светлые волосы Бриджит унаследовала от отца), вела себя вызывающе и говорила этим людям, больше уголовникам, чем солдатам, что им не надо искать Ника. Он сам найдет их. И очень быстро, заверила она солдат. Затем звонко рассмеялась, пока один из солдат не ударил ее тыльной стороной ладони по губам.

Удар словно развязал все их инстинкты. Солдаты вытащили ее и детей из коттеджа под дождь. Трое солдат подтащили мать к каменной ограде в саду около кухни. Она плевала в их лица, пока они стаскивали с нее платье. Они швырнули ее лицом вниз на ограду, а один из солдат вытянул ее руки и держал их.

Бриджит хотела подбежать к ней, защитить ее. Но один из солдат удерживал ее, пока они один за другим залезали на ее маму. Симус заплакал и спрятал лицо на плече Бриджит. А сама Бриджит смотрела и ругала этих тварей, делающих такое с ее матерью. И дождь все хлестал по ее лицу.

Потом, когда Бриджит подумала, что все уже кончилось и дикая похоть этих мужчин наконец удовлетворена, тот солдат, что удерживал ее у коттеджа, вдруг подошел к матери. Мать лежала, тяжело дыша, от нее шел пар, а она неподвижно лежала на этой каменной ограде. Какое-то время солдат бесстрастно смотрел на нее. Потом внезапно вытащил штык и всадил в ее тело.

Наступила страшная тишина. А затем остальные солдаты присоединились к этому жуткому соревнованию.

Слезы текли по лицу Бриджит. Ужасный привкус этих воспоминаний был таким терпким, что у нее пересохло во рту.

Некоторое время после гибели матери Бриджит ненавидела ее убийц. Вскоре, однако, она возненавидела окружающую ее обстановку, способствующую такому варварству и поощряющую его. Бриджит возненавидела войны, где слабоумие рядилось в патриотизм, а страх перед опасностью прятался за браваду. Баллады о великих героях революции тоже стали ей ненавистны: героев нет – вот к какому пониманию пришла она. Есть только те безумцы, которые несут людям боль и страдания во имя осуществления своих славных героических мечтаний.

Для ее брата Симуса, выросшего и ставшего поэтом, виноватыми во всем оказались англичане. Для Бриджит, однако, все было не так просто. Она знала, что все гораздо сложнее. Возможно, причина в том, что люди изначально слабы.

Этот опыт достался ей тяжело. Лежа в своей одинокой постели, она обняла подушку. Смерть матери оставила ей в наследство одиночество, которое не заглушить никакой тяжелой работой. Пережитое породило в ней также глубокое недоверие к мужчинам. В отношении с ними она была способна только на роль старшей сестры. Как с Доналом, так и с другими молодыми людьми до него. А ей отчаянно хотелось большего.

Ей хотелось полноты настоящих отношений с мужчиной, которые, она надеялась, навсегда унесли бы прочь ужасное воспоминание о смерти матери.

«Сегодня мне трудно будет заснуть». Бриджит натянула на голову простыню. И когда она наконец стала засыпать, в голове ее все еще бродили мысли о брате Симусе и таинственном визитере.