Читать книгу Игры героев - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

На следующий день Джека и Зиферта вновь вызвали к Гейдриху. Джеку сообщили, что ему необходимо ознакомиться с одним документом.

Гейдрих пояснил, протягивая Джеку бумагу:

– Мы нашли это в сбитом самолете. Думаю, вас это может заинтересовать.

Шеф СД, неподвижно восседая за своим массивным столом, мрачно улыбнулся.

Джек внимательно осмотрел документ. Бумага пострадала от морской воды, но машинописный текст на ней все еще можно было легко прочитать:

«Военное министерство

Лондон

15 августа 1940 года 17:00

Полковнику сэру Бульверу Миллхаузу,

командующему противоповстанческими силами

Ее Величества

Белфаст

Премьер-министр выразил пожелание проинформировать Вас, что разработанный план вторжения в Эйре (план W) был рассмотрен министерством и целиком принят. Как и вы, так и премьер-министр неоднократно указывали, что реоккупация договорных портов Эйре имеет жизненно важное значение для обеспечения безопасности британского флота и беспрепятственной доставки необходимых грузов в Британию.

Ваш вспомогательный план, предусматривающий движение несколькими колоннами по Шеннону и далее с целью захвата Ирландского военного штаба в Кюррсе, все еще находится на рассмотрении премьер-министра, который в нынешних чрезвычайных обстоятельствах относится к нему в высшей степени благожелательно. Он должен, однако, как вы понимаете, выждать подходящий момент для введения такого плана в действие.

Премьер-министр вновь выражает желание, чтобы я заверил вас…»

Первая страница на этом обрывалась. Второй не было. Джек дважды перечитал документ и почувствовал, как гнев, словно пламя, вспыхнул в нем.

– Одна из наших подводных лодок подобрала сбитого над Ирландским морем пилота, – пояснил Гейдрих. Его осветил солнечный луч. Сегодня портьеры в роскошном кабинете Гейдриха были отдернуты, и солнечные лучи через громадные, от пола до потолка, окна залили часть помещения.

– Могу я взглянуть на это, Джек? – Зиферт протянул руку, и Джек передал ему документ.

– Кожаный футляр, пристегнутый к запястью пилота, – спокойно продолжал Гейдрих, – к сожалению, открылся при ударе самолета о воду. Однако наиболее важная часть информации сохранилась.

Зиферт прочитал документ. Закончив чтение, прищелкнул языком. Джек подошел к окну и, повернувшись спиной к Гейдриху и Зиферту, стал смотреть вниз на улицу. По улице, освещенные солнцем, шли пешеходы, их длинные тени скользили по тротуару. Люди были заняты повседневными делами. Джек несколько минут наблюдал за ними. Старый способ сосредоточиться, когда разум затуманивают сильные эмоции. Этому Джека научил Зиферт. Проходившая по улице женщина несла корзину с продуктами, из которой выглядывали краюшка черного хлеба и бутылка молока. Ее обогнал деловой человек в элегантном синем костюме с коричневым портфелем. Он приподнял перед женщиной шляпу. Длинношерстная такса обнюхала тротуар под липой, подняла лапу и справила свою нужду.

– Пилот погиб?

По-прежнему стоявший спиной Джек услышал вопрос Зиферта.

– Да, – ответил Гейдрих. – Он был только курьером. И скорее всего, ничего не знал о содержании футляра. Например, о точном времени операции. Нам известно, что этот план настолько секретен, что они не рискнули передать его по радио из опасения его расшифровки. Но нам повезло. Удача оказалась на нашей стороне.

Джек продолжал смотреть вниз на уличную сценку. Солнце било ему прямо в глаза, грело лицо и грудь. Он уже принял решение. Хотя на самом деле он знал, как поступит, еще в первый день своего пребывания здесь.

«Все это не для меня», – сказал он сам себе, продолжая наблюдать жизнь улицы, домашнюю обыденную жизнь, которая казалась ему такой желанной.

Он резко повернулся к Гейдриху и спросил:

– Давно у вас этот документ?

– Ну… – Гейдрих развел руками.

– Когда я впервые пришел сюда, он уже был у вас?

– Да.

– И придерживали его в качестве решающего козыря?

Гейдрих кивнул.

– Вы прежде дали почувствовать мне всю невозможность моего пребывания здесь. Провели артподготовку перед началом атаки. Да еще эти головорезы прошлой ночью. Вполне вероятно, что все это вы сами подстроили.

Гейдрих принялся горячо отрицать такое предположение:

– Уверяю вас, к нападению я не имею никакого отношения. В настоящее время следствие по этому делу продолжается.

– Конечно, – согласился Джек. – И вот этот документ, который вы дали прочитать, должен убедить меня стать Ястребом? Мистером Шюком, как англичане произносят это ирландское слово.

– Вы мне нравитесь все больше и больше, мистер Кавена, – сказал Гейдрих. – Вам ничего не нужно слишком долго объяснять.

– А почему я должен верить этому документу? Курьер мертв. И вне всякого сомнения, в вашем ведомстве есть целый отряд, который ничем более не занимается, как фабрикацией подобных фальшивок.

– Верно. – Гейдрих глубоко вздохнул, ухмыльнулся и покачал головой. – Но ведь на самом деле вас не следует убеждать в подлинности документа? Вы же не верите, что это – фальшивка, мистер Кавена? Факты свидетельствуют против этого. Во-первых, если бы мы хотели изготовить фальшивый документ, он безусловно был бы содержательнее, носил бы более законченный характер, чем этот. – Он указал на подмоченную страницу с разводами от воды, которую Зиферт все еще держал в руках. – По крайней мере, мы бы указали точное время, с учетом которого вы должны были бы действовать. Добавили бы сюда несколько конкретных деталей, что придало бы документу большую убедительность, и придумали бы понадежнее способ, которым мы якобы получили его, не ссылаясь на случайность. Во-вторых, вы прекрасно понимаете, что документ подлинный, поскольку знаете англичан. Вам известно, на что они способны. Вы на себе испытали их двуличие.

– Мне этот документ представляется подлинным, – вставил Зиферт.

Гейдрих бросил на него тяжелый взгляд, словно приказывал замолчать, и Зиферт явно покраснел.

– Хотя я вряд ли могу считаться специалистом в подобного рода делах, – добавил шеф СД.

Джек и в самом деле понимал, что письмо подлинное. Он чувствовал это инстинктивно, как время утром перед пробуждением, как приближение дождя по запаху ветра.

Да. Он уже принял решение. Последние дни он просто тянул время.

Жить в Берлине даже недолго – это не для него. В этом его убедила и вчерашняя встреча с О'Тулом, если только он нуждался в подобном подтверждении. Побег с помощью Вальтера был также невозможен, поскольку такой поступок, вне всякого сомнения, навлек бы месть Гейдриха на его друга. У него оставался единственный выход – участие в операции «Ястреб». Джек испытывал такое чувство, будто его истощенный лишениями мозг помимо его воли искал аргументы, позволявшие вновь принять участие в этой смертельно опасной игре.

«Если в Ирландии назревают большие события, – решил он, – то пусть они происходят вместе со мной, чем без меня. Не соглашусь я, то они найдут другого Ястреба», – это он понимал отчетливо. Тогда в Ирландию направят кого-то еще, возможно недостаточно умелого, чтобы сорвать готовящуюся операцию. А вдруг этот кто-то развяжет еще одну гражданскую войну, или его подготовка потребует столь длительного периода, что у англичан окажется в запасе достаточно времени для осуществления своего плана вторжения в Эйре.

Джек хорошо понимал, что для него уже не будет ни мира, ни покоя, ни места на земле до тех пор, пока Ирландия не перестанет быть картой в чужой игре, пока не станет единой, сильной и избавленной от присутствия чужих армий.

«Одобрила бы это Рени?» – подумал он и решил, что, по крайней мере, она бы его поняла.

Он снова отвернулся к окну и стал глядеть на таксу, которая, справив свою нужду, поскребла лапами по тротуару и, переваливаясь на кривых лапах, весело побежала по мостовой, не думая о том, кто ведет ее на поводке.

– Это меняет дело, Джек, – сказал Зиферт.

Джек, игнорируя его слова, наконец повернулся от окна и поглядел прямо на Гейдриха. Несколько мгновений они не отводя глаз в упор смотрели друг на друга.

– Хорошо, – наконец произнес Джек. – Вы нашли вашего Ястреба, вашего мистера Шюка, но я ставлю два условия.

Гейдрих хотел было возразить, но Джек не дал ему произнести ни слова.

– Я сделаю все по-своему, это во-первых. Я сам определю, как мы захватим Юг. Мой выбор – это бескровный переворот. Не хочу, чтобы ирландцы снова убивали ирландцев, как это было в двадцатых годах. Наши враги – англичане. И мы будем сражаться с ними, после того как захватим власть в Дублине. Но только на моих условиях.

Он выждал, сделав паузу. Гейдрих наблюдал за ним с лишенным всякого выражения лицом.

– И во-вторых, – продолжил Джек. – Нам не нужно никакого германского участия. Никаких ударов люфтваффе с воздуха, никакого оружия немецкого производства. Дайте нам американское или даже английское оружие. Десять тысяч винтовок. И вы получите свое восстание, герр Гейдрих. Но если я только почувствую предательство с вашей стороны и если хоть в чем-то заподозрю с вашей стороны обман или узнаю, что вы используете Ирландию исключительно в своих собственных целях, то я не только прекращу операцию, но и прослежу за тем, чтобы ваше вторжение провалилось. Это вам ясно?

Кислое выражение лица Гейдриха явно указывало, что ему не понравился тон Джека, но он тем не менее кивнул в знак согласия.

– Вальтер – свидетель, – сказал Гейдрих.

Ни Гейдрих, ни Джек не сделали ни малейшей попытки пожать друг другу руки.

– Тогда перейдем к делу, – предложил Джек. – Операция «Морской лев» предусматривает начало вторжения пятнадцатого сентября. Верно?

Гейдрих кивнул.

– И сколько у вас остается?

– Три недели, Джек, – четко ответил Зиферт.

Джек сощурился, подсчитывая дни.

– Это означает, что у нас меньше недели, чтобы подобрать и подготовить группы здесь, в Германии. И еще недели две на проведение всей необходимой подготовки в Ирландии. Времени маловато. Очень мало, – повторил он.

– У нас получается примерно такой же расклад, мистер Кавена, – сказал Гейдрих.

Но Джек его не услышал. Он поднес руку к лицу и теребил подбородок.

– Где, говорите вы, содержатся ирландские военнопленные?

Ранке встал поздно. Он лениво бродил по квартире, которую на всю неделю предоставила в его распоряжение берлинская резидентура. Шторы задернуты, и в квартире царил полусумрак. Мебели в квартире было мало. Ранке ходил по комнатам босиком, чтобы не беспокоить нижних жильцов. Вообще-то его совершенно не интересовал их покой, но ему менее всего хотелось, чтобы нудные жалобы жильцов осложнили подготовку к выполнению задания.

Ранке, однако, позволил себе роскошь послушать музыку. Пустую квартиру наполнял чудесный голос Карузо, исполняющего арию из «Турандот».

Стены квартиры были голыми, если не считать развешанных здесь и там черно-белых фотографий, которые он вырвал из старых газет в Национальной библиотеке. Ранке улыбнулся, подумав о том, как будет разозлен этот официально державшийся старый ублюдок на книжной выдаче, когда увидит, что произошло с его драгоценными газетами. Ранке тогда даже вырезал их не ножницами, а просто выдирал фотографии из газет. Поэтому у висящих на стене фотографий были неровные, рваные края.

Ранке ходил по комнате, бросая мимолетные взгляды на группы людей, изображенных на этих маленьких фотографиях, и своим острым зрением пытался отыскать среди них человека, который представлял для него сейчас особый интерес. Он уже раз десять прошелся по комнатам. На каждый его круг уходило ровно столько времени, сколько пел Карузо свои арии из оперы Пуччини. Завершив очередной круг, Ранке ставил пластинку граммофона заново и опять начинал свое хождение.

Он уже узнавал этого человека, чувствовал его. В понедельник он посетил берлинское отделение звукозаписи Пате. И знал, что человек этот, судя по голосу, был живым и энергичным, особенно во время своего президентства в Ассамблее Лиги Наций. Но пока Ранке годились и неподвижные изображения на фотографиях.

Теперь Ранке стоял в прихожей и рассматривал большой портрет, вырванный из недавно изданной биографии этого человека, которую он тоже отыскал в библиотеке. Портрет открывал целую серию его изображений. Ранке подумал, что человека на снимке нельзя назвать красивым, хотя у него и выразительные черты лица. Верхняя губа, довольно вытянутая, как помнил Ранке по более ранним фотографиям этого человека, скрывалась за усами, иногда он заводил к ним и бороду. Но на фотографии, которую Ранке сейчас разглядывал, губа была лишена всякой растительности. Длинные уши, и плотно сжатый рот, и выдающийся вперед подбородок сочетались со свирепым выражением лица. Хотя, по слухам, человек этот не был и наполовину таким мрачным, как казался. В кругу своей семьи, шестерых детей и жены, он был, как писал биограф, «мягким человеком, любящим смеяться», «морщинки в углах его глаз собирались в добрую улыбку, когда дети музицировали и читали стихи во время семейных вечеров».

Жестоко истерзанная, мятая и изрезанная биография валялась сейчас возле граммофона. Ранке еще раньше пробежался по ней, запоминая для себя главные этапы жизни этого человека, полусиротское детство в дядиной семье, упорное учение и призы за успехи в школе, изучение математики. Создавалось впечатление, да и биограф об этом написал, что «он мог стать математиком мирового класса, если бы не избрал политическую карьеру».

Ранке отметил эту часть информации: он привык иметь дело с математическим умом. Гейдрих тоже питал страсть к математике, равно как и к музыке.

Похоже, этот человек все еще интересовался проблемами вычисления и топологии, равно как и любил физические упражнения, длительные прогулки. Его рост шесть футов и один дюйм. Плотное атлетическое телосложение с мощной широкой грудью. Ранке отметил, что его герой по-прежнему проходил в неделю пешком по двадцать миль, хотя через несколько месяцев ему исполнится пятьдесят шесть лет.

Все это узнал Ранке и еще многое другое. Он вбирал всю информацию в себя и откладывал ее в своем подсознании. Ранке понимал, что никогда нельзя заранее сказать, что из этой информации пригодится при проведении подобной этой операции. «Без солидного фундамента дом никуда не годится», – напоминал он себе. Без тщательно разработанного плана любая операция может пойти насмарку. Информации личного характера никогда не может быть слишком много.

Возьмем, например, один только факт, имевший место вчера вечером: человек был ревностным католиком, ходил к мессе ежедневно. «Если представлялось возможным», как отметил биограф. Недавно он потерял сына в автокатастрофе. Однако это только укрепило его веру во Всемогущего. Наверняка он выделил один из дней сентября для посещения могилы сына и уединенного общения с его душой. Знать такого рода детали для Ранке было жизненно необходимым, так как регулярное посещение одного какого-то места создавало определенные возможности и могло оказаться весьма полезным при проведении операции, стать краеугольным камнем ее успеха.

Имелось еще несколько отрывочных сведений, на которые он натолкнулся вчера вечером. Первое. Близкие друзья прозвали его Дэвом. Второе. Зрение его быстро ухудшалось. Ему необходимо носить очки. И даже в очках он едва узнавал своих старых верных друзей с расстояния в пять футов.

Этот факт имел для Ранке особое значение. «Эти пять футов могут оказаться самыми важными футами в истории», – подумалось Ранке.

Гауптштурмфюрер СС Иоахим Ранке очень хорошо осознавал ход истории и ту роль, какую он в ней играет.

А сейчас Ранке, отбросив все мысли, начал свой последний круг по комнатам. Сначала он шел напряженно и медленно. Затем, по мере того как он почти машинально узнавал на фотографиях нужного ему человека, походка его убыстрялась. Остановившись у последнего фото, в добрых четырех футах от него, он сказал на сносном английском:

– Привет, Дэв. Как поживаешь? Как домашние?

И затем, подняв руку, изобразил два пистолетных выстрела.