Читать книгу Путешествие в былое. Картинки неофициальной истории - Группа авторов - Страница 4

Эвакуация… Это пробравшееся в русский язык латинское слово было летом и осенью 1942 года у всех на слуху. Его произносили по радио, часто повторяли взрослые. Даже не знавшая грамоты бабушка, отказавшаяся до войны посещать курсы по ликвидации неграмотности, которые вела в поселке БМК мама, приходя с базарчика, сообщала: «Комбинат эвакуируют, а элеватор будут сносить, чтобы немцы не знали, куда бомбы метать». Вряд ли в то время кто-то из людей, повторявших это слово, открывал словарь иностранных слов и читал: «Эвакуация – вывоз населения, предприятий, учреждений и имущества из местности, находящейся под угрозой неприятельского нападения…». Но все понимали, что это слово означает внезапное изменение устоявшейся жизни, расставание с родными местами, домом. Беда, как снежная лавина, внезапно обрушившаяся на страну, заставила мыслить по-взрослому даже детей.

Из Тбилиси позвонил отец и сообщил, что ему разрешили эвакуировать свою семью в тыл, в Грузию, и чтобы мы готовили документы. Город Орджоникидзе окутал плотный туман, так что шофёру комбинатовской полуторки, подбросившей нас с мамой в город, пришлось включить фары – две узкие щели, через которые еле-еле пробивался синий свет. Ездить с открытыми фарами запрещалось. Улицу Цаголова, где в крохотной комнатушке проживала сестра отца Зга с сыном, шофёр нашёл не сразу. По Чугунному мосту нас не пропустил военный патруль, и пришлось добираться кружным путём через железнодорожный вокзал.

Деревянные ворота с надписью «Во дворе злая собака» скрипели от поднявшегося ветра. Собаки во дворе я не видел, её никогда и не было. Двор напоминал облицованный камнем колодец: несколько шагов в длину и столько же в ширину. Над колодцем висели застеклённые галереи. Жители в основном проживали на втором этаже. Внизу были две квартиры, одна из которых, как её называла тётя, – голубятня, состояла из прихожей и сырой, темной комнатушки и принадлежала ей с сыном. Остальное пространство занимали сараи и туалет, разделённый на две половины перегородкой из досок. В туалете было темно, в неисправных ржавых бочках журчала вода. Когда в колодец заглядывали редкие солнечные лучи, хозяйки верхних квартир вывешивали большие, побитые молью, ковры, уменьшая двор до крохотной, как у пивной на соседней улице Краснорядской площадки. В общем, двор на Цаголова, 19 совсем не был похож на соседние, в которых мальчишки ухитрялись гонять футбольный мяч. В тесном дворе не было места, где могли посидеть и посудачить женщины и поиграть в нарды мужчины.

Мама пошла в НКВД оформлять документы на выезд, поручив тёте и её сыну, пятнадцатилетнему подростку, присмотреть за мной. Двоюродный брат Митя отнёсся ко мне, как на свалившуюся с неба обузу и пригласил «прошвырнуться», посмотреть, как наши готовятся встретить немцев. Мы перешли Чугунный мост, обманув часовых, что идём домой, на Молоканку. У недостроенного здания гостиницы улицу перегораживал огромный колпак дота. Вокруг ходили часовые с винтовками в руках.

– Пацаны, вам атаман не нужен? – обратился к нам мужчина, одетый в телогрейку и такие же стёганые штаны. На его лице появилась какая-то странная улыбка, он засмеялся. Смех был неестественным, о чём говорило выражение серых глаз. Он улыбался, а глаза оставались настороженными и серьёзными.

– Иди, Миша, домой, весь день к людям пристаёшь, – сказал ему красноармеец с винтовкой. – И чего ты здесь с утра крутишься?

Миша заморгал глазами, дёрнул щекой и нагнулся, подобрав с земли медный пятак.

– Копеечку нашёл, теперь на неё Миша купит на базаре хлеб, – и смешно поскакал на одной ноге.

– Миша – юродивый, – объяснил брат. – У нас их трое. Они весь город поделили: один ходит по проспекту и просит: «Сегодня суббота – дайте рубль». У другого – вокзал железнодорожный. А этот недавно появился, говорят, с беженцами из Москвы прибыл.

– Московские нищие – не чета нашенским, – поддержал разговор присоединившийся к нам у Чугунного моста Ашот с улицы Армянской. – Наши все в рванье, а Миша-юродивый в телогрейке и штанах, будто вчера на военном складе получил.

За мостом ребята спрыгнули с берега к кромке Терека и направились к площадке на песчаной отмели, закрытой кустами и валунами. Здесь у пацанов с улиц Армянской, Баева и Цаголова располагался, как они говорили, штаб, где можно было, не опасаясь нагоняя от взрослых, покурить, а то и хлебнуть самогонки, закусив помидорами и сухарями.

В те годы я ещё не курил и не пил спиртных напитков, поэтому стал приставать к ребятам с расспросами о Мише-юродивом и его военном одеянии.

– Ашот прав, – подтвердил другой дружок брата, которого все почтительно звали Юрой-рыжим. – Кинто мне рассказал (Кинто был вором-карманником и пасся у пивных будок), что заметил, как Миша-юродивый достал из кармана несколько хрустящих бумажек. Пока тот пил пиво из кружки, Кинто залез ему под телогрейку, и тут же почувствовал, как юродивый цепко схватил его за запястье. Не поворачивая головы и продолжая цедить пиво, Миша прошипел: «В следующий раз полезешь – убью, пошёл вон!». Кинто показал мне даже руку с синяком, – закончил свой рассказ Юра-рыжий.

– Гад буду, если он не шпион! – заявил Ашот.

– Его уже проверяли, все чисто, документы в порядке, – авторитетно заявил Юрка-рыжий, отец которого командовал группой самозащиты в центре города. – Правда, – вспомнил Юрка, – когда Кинто выдернул руку, то под телогрейкой увидел белое, как снег, бельё. Люди кусок мыла берегут, как золото, а нищий ходит в белоснежном белье!

Все промолчали, не зная, что сказать…

Домой мы вернулись ближе к вечеру вместе с Юркой, которого брат пригласил поужинать, зная, что у того мать перед войной уехала в гости к родственникам на Украину и оказалась на оккупированной территории.

Тётя Зга усадила нас за стол и разложила по тарелкам кашу с тыквой, поставила тарелку со свежеквашенной капустой и блюдце с оладьями, политыми киселём из мушмулы. Она работала на консервном заводе и поэтому накрыла такой «богатый» стол.

– Какая вкуснятина! – Юрка облизал ложку, – а мы делаем кашу из проса, мешая её с пивной бардой, – отец откуда-то принёс.

– Ой, как же это из барды, ведь заболеть можно! – запричитала тётя.

– Да пока ничтяк, всё же лучше, чем ложиться на ночь голодным, группы самозащиты не получают военное довольствие, как и все гражданские, сидят на карточках.

Пока он говорил, я подложил в его тарелку свой оладик. Война заставила детей не только быстро взрослеть, но и пробудила даже в чёрствых натурах чувство жалости и доброты. Мы ещё не успели допить компот, как в чёрной тарелке репродуктора внезапно затрещало, раздались воющие звуки сирены. «Воздушная тревога!» – объявил женский голос и призвал спуститься в бомбоубежище.

– А у нас поблизости нет бомбоубежища, – обреченно развела руками тётя. – А ты куда? – удивилась она, заметив, как я засобирался в туалет.

– Отец говорил, что немцы пока бомбят лишь военные объекты и заводы, – опять авторитетно заявил Юрка, – а жилой фонд они, наверное, хотят сохранить для себя. Ну, вот им! – и он показал пальцами шиш. – Разбрасывают листовки и уверяют, что будут зимовать на квартирах во Владикавказе, нашем Орджоникидзе… Много захотели…

До журчащего водой туалета было несколько шагов. В окно дворового колодца виднелось небо и огненные полосы на нём. И вдруг где-то рядом раздался хлопок, шипение и двор наполнился ярким светом, который вскоре превратился в красную нить ракеты.

На улице раздался топот ног, кто-то кричал: «С пожарной каланчи, гад, ракеты пускает, немцам корректирует огонь». Крики заглушил страшный вой бомб и взрывы. Я со страху прижался к дощатой стене перегородки туалета и вздрогнул: кто-то зашёл в соседнюю открытую кабинку и спустил воду. В щель перегородки я заметил Мишу-юродивого, положившего какой-то предмет в бачок и тут же покинувшего туалет и уже во дворе застёгивающего брюки.

– А ну-ка стой, – крикнул кто-то у ворот. – Ты что тут делал?

– А что делают, гражданин начальник, в уборной? – и Миша-юродивый захихикал.

– Оставь его, это же Миша-дурачок, – сказал другой голос.

– Дурачок, не дурачок, а в штаб мы его отведём.

Вернувшись в комнату, я рассказал обо всём увиденном и услышанном. Юрка-рыжий поднялся и предложил последовать за ним в штаб самообороны, где он взял всё в свои руки и авторитетно, как он это умел делать, сообщил о том, что задержанный положил какой-то предмет в бачок туалета.

Вскоре бойцы самозащиты принесли обнаруженную в бачке ракетницу и предъявили танцующему и поющему Мише. «Юродивый» сразу изменился в лице и неожиданно предложил отпустить его, ибо не сегодня-завтра доблестные войска фюрера займут город и он сможет защитить тех, кто его освободит.

За немецким сигнальщиком вскоре пришли военные в синих шинелях, и он, проходя мимо, обжёг нас колючим взглядом, поняв, что именно кто-то из нас видел, как он прятал ракетницу в бачке. Офицер НКВД поблагодарил нас за помощь и пожал, как взрослым, руки, а Юрку-рыжего обещал представить к награде.

– Ты почему не сказал, что это ты увидел, куда спрятал ракетницу шпион? – ругал меня брат. – А теперь медаль получит Юрка-рыжий!

В то время я ещё не знал, что очень важно в жизни очутиться в нужном месте в нужное время. Но о своей скромности не жалею до сих пор. Отец, узнав об этом, сказал: «Молодец! Случайная бдительность наградой не отмечается».