Читать книгу Путешествие в былое. Картинки неофициальной истории - Группа авторов - Страница 5

Для того чтобы описать эту фотографию мне не обязательно доставать с полки старый семейный альбом, – я её хорошо помню. На фотографии изображены четыре молодые девушки – студентки Орджоникидзевского индустриального техникума. Принаряженные, в белых кофточках, с накинутыми на плечи вязаными шарфиками-косынками. Но девушка рядом с мамой – Клава – отличается и одеждой, и внешним видом: на ней красивое, из ткани, которую взрослые с гордостью называли крепдешином, платье и крупные бусы на точёной шее, аккуратный носик, тонкие стреловидные брови и не завивка, как у подружек, а ниспадающие на плечи чёрные косы.

Детские воспоминания, подобно тучкам на небе, то сойдутся в единое целое, то разлетятся подобно мыльным пузырям. Кстати, в те годы игрушками нас родители не баловали, и пускать мыльные пузыри было любимой забавой: в блюдце разводили мыло и через пшеничную соломку выпускали переливающиеся в солнечных лучах шарики. Ещё мы играли в лапту с маленьким резиновым мячиком. А когда он рвался, били палкой круглые булыжники. Девчонки играли тряпичными куклами.

Но самым любимым моим занятием было ходить в гости с родителями. «А, опять хвостик пришёл», – дразнили меня мамины и папины друзья, хотя знали, что шестилетний мальчишка в застиранной матроске никогда не капризничает, не садится со взрослыми за стол, всегда отказывается от угощений, даже конфет – любимой белорозовой пастилы и тягучего мармелада. Взрослые занимались своим делом, а я – своим: разглядывал этажерки с книгами, перебирал пластинки и аккуратно крутил ручку патефона.

«О, какой помощник у тебя, Женечка, растёт», – говорили довольные хозяйки, ибо для того, чтобы послушать любимую мелодию, приходилось отвлекаться: вынуть пластинку из ящика с конвертами, протереть её тряпочкой, почистить иглу, покрутить ручку патефона и при этом не сорвать пружину. И тогда уже наступал волшебный момент: аккуратно поставить никелированную мембрану на пластмассовую дорожку и после короткого шипения иглы услышать звуки музыки.

Читать я не умел, но наловчился узнавать названия песен и маршей по цвету этикеток. «Геник, поставь «Мой костёр», – просили взрослые, и я доставал пластинку с сиреневой этикеткой. «А теперь песню Утёсова», – и я с осторожностью водружал на блестящий стерженёк пластинку с красной этикеткой.

Видно, уже зная мою непритязательность, мама иногда брала меня в город на занятия в техникум, где я тихо сидел на задней свободной парте, не привлекая внимания студентов, дожидаясь, когда мы пойдём в городской парк покататься на лодках. Однажды тётя Клава купила мне круглое дорогое мороженое, и я к удивлению мамы не отказался принять лакомство. В другой раз подарила игрушку – пирамиду с разноцветными деревянными кружочками, которые нужно было нанизывать на полочку в середине.

Красавица Клава, дочь инженера-нефтяника из Грозного, была самой богатой из подруг, поэтому часто угощала их обедами в столовой на проспекте. «Счастливая ты у нас, Клава», – часто говорили подруги.

Перед самой войной Клава вышла замуж за инженера и уехала с ним в Москву, а летом 1942 года неожиданно появилась на пороге нашего дома в посёлке Бесланкомбината. Оказалось, что она приехала проведать мужа, который попал в десантные войска и перед отправкой на фронт находился в Беслане. Мама встретила Клаву приветливо, накормила, сводила в комбинатовскую баню и предложила, если она пожелает, то может прийти к нам ночевать с мужем. Места хватит – отец находился в пехотном училище, и мама может уступить им комнату.

То ли в знак благодарности, то ли уловив мой завистливый взгляд во время её рассказов о десантниках, но Клава стала брать меня с собой. Каждое утро мы шли по шпалам к станции Беслан. Утром выдавался небольшой промежуток между бесконечными эшелонами, которые шли на Запад, где полыхала война, и, судя по беспокойным лицам взрослых, она все ближе подбиралась к Кавказу.

Поздно вечером мы опять по шпалам возвращались домой. Тётя Клава с мужем, взявшись за руки, о чем-то говорили, а я, усталый и счастливый, переполненный впечатлениями, мечтал как можно скорее добраться до кровати, притворившись, что нет сил помыть ноги.

Десантники располагались на поляне, где нынче находится Правобережный военкомат. На обширном зелёном поле – выгоне – стояли брезентовые палатки, в которых жили бойцы. До обеда они слушали лекции, а потом шли на учения на соседнее поле, на котором под маскировочными сетками угадывались очертания «кукурузников». Самолётики были сделаны из фанеры, и курсанты передвигали их по полю, как игрушки. В полдень после занятий «кукурузники» поднимались в небо, и из них сыпались парашютные шары.

Тётя Клава тоже не сидела без дела: в большой палатке-столовой она помогала курсантам накрывать столы, а потом мыть посуду.

– Счастливая вы, Клавка-Клавуша-Клавдия, – так, в зависимости от возраста, курсанты обращались к женщине. – Не каждой дано так проводить мужа на фронт!

Когда я повзрослел, я понял, почему в десантном полку разрешили находиться женщине и ребёнку, которого она поставила на довольствие, ибо я вместе с курсантами не пропускал ни обеда, ни ужина. В алюминиевой тарелке мне как взрослому подавали суп с макаронами, заправленный тушёнкой, луком и перцем, а в пол-литровую металлическую кружку наливали компот из сухофруктов. Даже хлеб, который я не очень-то любил после того, как в Заманкуле попробовал испечённый на угольях чурек-кардзын, казался каким-то особенно вкусным, не таким, как в хлебном комбинатовском магазине, где продавщица разрезала булки огромным, привинченным к столу ножом. В Красной Армии всегда с уважением относились к жёнам командиров и разрешали помогать на кухне и медсанчасти убирать помещения.

Началось подобное отношение после того, как жена красного командира Валентина Хетагурова призвала молодых женщин ехать на Дальний Восток. На её призыв откликнулись техники, инженеры, врачи. «Хетагуровки», как называли последовательниц Валентины, создали особый климат в армии, сформировали у офицеров уважительное отношение к женщине. Было создано много молодых семей, что, наверное, и было целью призыва. К сожалению, при написании биографии генерала Георгия Хетагурова, уроженца осетинского селения Цми, для Большой Советской Энциклопедии подвиг его супруги не нашёл в ней отражения. А ведь она помогла устроить личную жизнь тысячам советских людей и заселить далекий российский край.

…После обеда курсанты отдыхали тут же, за дощатыми столами, читали газеты, слушали выступления политработников, изучали карты. А мне, сытому и довольному, всё-таки было немного неудобно, и чтобы их как-то отблагодарить, я решил читать им стихи, которые завершались громкими призывами: «Самураям конец, фашистам хана!». Десантники хохотали до слёз и перед очередным моим выступлением на их лицах расплывались добрые улыбки.

Конечно, ни в тир на стрельбы, ни в палатку, где собирали и разбирали парашюты, ни на лётное поле нам с тётей Клавой ходить не разрешалось. Раз в неделю на зелёном выгоне приземлялся большой двухмоторный самолёт и на его фоне учебные «кукурузники» казались фанерными игрушками. Самолёт окружали красноармейцы с винтовками и пропускали очередных, прошедших подготовку, курсантов. Они шли, одетые в комбинезоны, нагруженные парашютами. Перед тем как залезть в люк, каждый из них оборачивался и махал провожающим, сгрудившимся у палаток.

Наконец, настала и очередь мужа тёти Клавы идти к большому самолёту. В последний момент он так же, как и все, обернулся и поднял руки. Даже издалека было заметно, что дядя Коля прощался с зелёным полем, палаточным лагерем, последним днём мирной жизни…

После отъезда дяди Коли короткий путь по рельсам через станцию Беслан, по которому нас с дядей Колей, предъявлявшим удостоверение часовым, охранявшим составы, пропускали, стал для нас с тётей Клавой закрытым. И мы пошли мимо железнодорожных домов у старой станции по шоссе. От переезда до посёлка среди поля в то время было лишь два строения: кирпичная двухэтажная больница в саду и домик семеноводческой станции.

– Уже? – спросила мама подругу.

– Сегодня в обед, – ответила тётя Клава и тяжело опустилась на табуретку. Она попыталась улыбнуться, но вместо этого по её красивому лицу потекли слёзы, образуя маленькие ручейки. Она вытирала их ладонями, не имея, видно, сил достать платок.

Утром она засобиралась к родителям в Грозный, а оттуда решила отправиться в Москву, где у них с мужем была комната в коммунальной квартире. Перед отъездом тётя Клава открыла свой блестящий кожаный чемодан и достала несколько банок консервов, пакетики с кофе и какао.

– Это моему верному спутнику, юному борцу с самураями и фашистами, от меня и Коли.

Мама замахала руками:

– Отвези лучше родителям, мы с маисовым комбинатом не пропадём…

…Поздней осенью 1943 года, когда мы вернулись из эвакуации в Тбилиси, поселковый почтальон Маруся принесла нам письмо из Москвы.

– Покуда вы находились в эвакуации, я его в сумке хранила, ещё летом пришло. Чуяла, что в нём важные известия, война ведь.

Бабушка усадила Марусю выпить чаю с патокой и засахаренным вареньем. Почтальон сняла свою тяжёлую сумку, дожидаясь, пока мама прочтёт письмо. Пересказывать письмо мама не стала, только произнесла: «Клава пишет, что Коля погиб под Ростовом».

…Много лет спустя, когда я работал в музее краеведения, я попал по работе в одну владикавказскую семью, проживающую на улице Революции. Пока мои коллеги рассматривали старинный граммофон, я с любопытством изучал дореволюционные – на толстом картоне и советские – на тонкой бумаге фотографии в семейном альбоме.

– Ой, счастливая Клава! – воскликнул я от удивления, увидев знакомую с детства фотографию студенток индустриального техникума.

– А вы откуда знаете мою племянницу? – удивилась хозяйка. И мне пришлось рассказать всё, о чём написано выше.

– А ведь Клава действительно счастливая женщина, – поддержала тему хозяйка, – и её подруги были недалеки от истины. Муж её, Николай Владимирович, не погиб под Ростовом! Попав в плен, бежал, был в партизанском отряде и израненный, но вернулся в Москву. Они до сих пор живут в столице. Меня не навещают, как и Грозный. Признаются, что тяжело вспоминать свою молодость. А вот дети – сын и дочь – приезжают в Орджоникидзе, им здесь очень нравится. Если хотите, я вам дам их московский адрес.

Но адрес я не взял. Как-то неловко было напоминать о семилетием мальчишке, надоедавшем двум молодым людям, которые, возможно, прощались навсегда. Хотя, признаюсь, я много раз сочинял это письмо, даже придумал концовку: «Самураям конец, фашистам хана!». Но так и не написал. Возможно, и потому, что «счастливая Клава» дождалась с войны своего супруга, а её подруга, моя мама, потеряла мужа, моего отца, уже после победы над Японией. Отец был зверски убит бандеровцами на станции Шепетовка…