Читать книгу Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективный сборник - Страница 5

1

Хуану Кристоваль не было еще двадцати лет, а жизнь, казалось, стала ему уже в тягость. Немногочисленные обитатели местечка должны были смотреть на него, как на чужого, и своим враждебно презрительным видом он очень скоро оттолкнул от себя всех.

– Посмотрите на этого сына негритянки Сенаиды, на его самомнение.

– Вряд ли он станет докторишкой, этот «дон». По-моему, во всем виноваты эти груды книг, которые он читает.

– И это делает его таким надменным? – прогремел жирный комиссар, его самый ожесточенный враг. Чем он лучше нас? Он должен учиться у нас: он индейцем родился, индейцем и умрет…

И все, мужчины и женщины, старые и молодые, дерзко смотрели на него, когда он выходил из своего «дома», легкий и беззаботный, и направлялся в окрестные леса. Он прекрасно знал, что его присутствие не было приятно поселку, но он так мало обращал внимания на этих бездельников, которые только и делали, что пьянствовали и валялись перед его хижиной, и, конечно, их мнение о нем оставляло его равнодушным. Однако он тут родился, в этом скоплении домишек из необожженного кирпича, провел свое детство и потом здесь же пробудились в нем первые мечты отрочества.

Он никогда не знал своих родителей. Его мать, как ему удалось выяснить, была индианкой и служила у Кастро, самых богатых помещиков сиерры, но об отце ему ничего не удалось узнать. Другими словами, по лукавым улыбкам он понял однажды свое несчастное положение, что он незаконнорожденный, и это открытие еще усилило его обычную меланхолию. Он с детства вел кочевническую и полную приключений жизнь и не знал материнской заботливой руки. Ради заработка он исполнял всяческие обязанности, был даже церковным служкой при доне Буэнавентура, апоплексическом священнике, умершем несколько лет назад. Несмотря на все, он вспоминал, как об оазисе посреди всех страданий и притеснений, о тех двух годах, когда он ходил в школу. Учительница была добрейшей девушкой и многому научила Хуана Кристоваль. Бедная и одинокая, она целиком отдалась детям, и надо было видеть ее заботливость и преданность всей этой стае шалунов. Но власти решили ее сменить, и однажды увидели, как она уходила, дрожащая и молчаливая, закрывая лицо платком, чтобы детвора не видела ее плачущей.

Этот день был самым грустным в жизни Хуана Кристоваль. Ему было двенадцать лет, и жажда чтения захватила его. Под руководством учительницы он начал читать сказки, которые она ему охотно давала. Потом появились большие книги об охоте и чудесных приключениях, со множеством раскрашенных картинок. И, фантазер и мечтатель, он странствовал по всем дорогам земли, исследовал девственные леса, переправлялся вплавь через самые многоводные реки земного шара, спускался в черные дыры шахт, поднимался на крыльях воображаемых аппаратов в голубое пространство, знал и Луну, и Марс, этот мальчик-поэт, бледный и болезненный, знал уже больше, чем весь поселок, и был гордостью и радостью своей молодой учительницы.

Опять одинокий, без помощи этого доброго сердца, так его утешавшей, он еще с большим жаром посвятил себя чтению. Он выписывал себе книги из города, и те немногие деньги, какие он зарабатывал в качестве писца в деревенской лавке, оставались на почте в виде денежного перевода в магазин.

Изолированность Хуана Кристоваль была, таким образом, вполне естественна. Созерцательная жизнь и книги научили его множеству вещей, которые постепенно делают чувствительных людей неприспособленными. И Хуан Кристоваль не мог ужиться с теми тупыми существами, какие его окружали. Его гордость была рождена не тщеславием, а явилась следствием более высоких и благородных представлений о жизни.

И вот почему каждый день, и в хорошую и в дурную погоду, видели, как он поспешно выходил из своего дома и шел по направлению к ближайшему лесу с книгой подмышкой, со странным выражением лица.

2

Вдали от поселка, когда деревья и холмы скрывали его от всего и он мог видеть только поля и поля под прозрачным сводом неба, с сердца Хуана Кристоваль спадала огромная тяжесть и свежий аромат цветов, шелест листьев, жужжанье пчел, веселое чириканье птиц, белые облака, сбившиеся в кучу в чистом небе как ягнята, – все это восхищало его, наполняя его душу невыразимым блаженством. Природа была ласковой и нежной матерью для сироты, и он приходил к ней, как к своему единственному прибежищу, в моменты своего отчаяния.

Излюбленным его местом был таловый лес недалеко от реки. Там он был уверен, что ему никто не помешает. Это был почти дикий уголок, вдалеке от всякой дороги, где громадные деревья чередовались с маленькими грудами камней, в которых слюда, расположенная тоненькими пластинками, блестела в лучах солнца.

Как близки были мальчику каждый уголок этих мест и как жили в этом уединении, подобно стае пленных птичек, самые прекрасные мечты его юности. Там, прислонившись к корявому стволу старого дерева, он впервые прочел с мучительным волнением «Марию» Хорхе Исаакса, он вспоминал грустное возвращение Ефраина, галоп его лошади, как будто несчастным любовником в действительности был он. Но уединение опасно, когда оно овладевает существом, уже ничего больше не ожидающим от жизни. Оно подобно роковому призраку, с редким постоянством нашептывающему о бесполезности и гнусности бесцельной жизни. Вначале встревоженный ум пытается отогнать окружающие его тени, но очень скоро, загипнотизированный какой-то темной силой, он свыкался с ними, принимал самые пагубные решения и кончал тем, что, став уже игрушкой пессимизма, думал, что лишь в этом может быть его единственное спасение.

Однажды вечером, уже после захода солнца, он направился по обыкновению к лесу, темному и молчаливому в этот час под волшебным очарованием сумерек. Он шел на этот раз без книг и с непокрытой головой, с откинутыми назад прядями черных волос. Лоб его был бледен, глаза смотрели пристальным жутким взглядом, а горячие руки были засунуты в карманы брюк.

Он дошел до реки и не захотел идти дальше. Казалось, его словно что-то удерживало за ноги и заставляло оставаться здесь, у старого каменного моста, и внимательно слушать звонкий ропот воды. В этом месте ложе реки было окружено огромными, серыми гранитными скалами, образовывавшими симметричный и отшлифованный проход. Дальше в одном из изгибов, множество камней всяких размеров громоздилось один на другой, образуя каскады и лестницы, по которым шумно мчалась белая от пены вода. Вдруг Хуан Кристоваль вздрогнул. С той стороны, где вода была спокойной, послышался глухой шум, как бы далекий раскат грома, все более приближающийся. Он прислушался с беспокойством, потом понял, в чем дело. Это был разлив. Утром шел дождь в горах, и маленькая речонка, спокойно и тихо скользившая там внизу, очень быстро превратится в грозную лавину.

Действительно, масса воды землистого цвета, плотная, угрожающая, показалась в просветах среди деревьев, и Хуан Кристоваль видел, как она разливалась у его ног с ужасным шумом, между тем как в воздухе распространялся резкий запах сырости. Это произошло с быстротой молнии. Сам не зная, как, он очутился на высоких перилах, вытянув руки, чтобы сохранить равновесие, и обратил взгляд на мутные воды потока. Одно только движение, и его тело, утомленное уже бесполезной борьбой, было бы поглощено лавиной. Но в эту роковую минуту, когда свет и мрак последних размышлений боролись перед лицом смерти, дрозд, скрывавшийся на каком-то из ближайших деревьев, вдруг начал выщелкивать восторженную мелодию в кристальной прозрачности вечера. Это был словно псалом любви, проясняющий мысль и открывающий надежду.

И Хуан Кристоваль подумал о своей жизни, которую так неожиданно собирался оборвать, не искав другими неведомыми путями счастья, о котором столько раз мечтал. Ведь мир не был ограничен враждебной группой хижин его поселка, и далеко, в других городах, он, может быть, встретится с добрыми людьми, которые помогут ему переносить жестокую горечь жизни. И во время этих размышлений ему представилось лицо его учительницы, говорившей ему при каждом удобном случае, видя его грустным и унылым: «Счастье, дитя мое, не всегда приходит к нам само. Нужно искать его».

B ужасе он соскочил с перил моста и бросился бежать по каменистой дороге, заткнув уши, чтобы не слышать грозного шума воды. А на следующий день, к большому изумлению всех обитателей поселка, Хуан Кристоваль пошел по дороге к станции. Он шел один, немного согнувшись под тяжестью котомки, куда он в беспорядке засунул свое немногочисленное платье и несколько наиболее любимых книг. Добравшись до изгиба дорожки, он обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на уголок, бывший его колыбелью и его мучением. Он увидел церковь, маленькую и старенькую, голые деревья на площади, сбившуюся кучу домишек и сараев, а в дверях мужчин, женщин и детей, молчаливых и неподвижных, смотревших, как он удалялся. Он уже не чувствовал к ним никакой злобы, он их всех простил в этот момент. И, повернувшись, он опять пошел по дороге эвкалиптов, одновременно грустный и полный надежд, по направлению к неизвестному счастью.