Читать книгу Охота на кондора. Правосудие. Три ворона… - Коллективный сборник - Страница 6

1

Мы сговорились со стариком Браулио отправиться в это утро посмотреть индейские надписи. В отеле нам сказали, что они очень интересны и, вместе с каменными ступками, являются большой, почти неизвестной археологической драгоценностью.

Накануне вечером план экспедиции составлялся с большим воодушевлением, но, когда на заре слуга пошел будить четверых или пятерых участников экскурсии, теплота постели оказалась сильнее любопытства и никто не захотел вставать.

Когда постучали в мою дверь, я был уже одет и готов к отъезду. Это были последние дни моих каникул, и я не хотел терять удобного случая посмотреть что-то интересное. Я вышел на двор; там меня уже ожидал старик верхом на муле, держа на поводу маленькую горную лошадку, беспокойную и горячую, которая не переставала грызть удила.

– Очень холодно, дон Браулио?

– Немножко, сеньор. Еще можно видеть иней.

– Прекрасно, давайте отправимся; мои товарищи боятся рано вставать в горах и не захотели поехать. Река уже спала?

– Теперь она спокойная, сеньор. И вы сможете увидеть разрушения, какие она наделала в колониях.

И коротким галопом мы двинулись по дороге, обсаженной талями, объезжая искривленные ветки, а вдалеке поднималась мягко освещенная первыми лучами солнца лента сиерры цвета мальвы.

2

После долгой езды мы достигли наконец указанного места. Мой проводник уже издали начал различать его и рукояткой хлыста указывал ближайшие окрестности. Эта спираль, поднимавшаяся до самой далекой вершины, была оградой Конрадо Фунес, одной из самых древних каменных стен этой провинции; там дальше протекала река Ла-Крус, спокойная и прозрачная, местами совсем закрытая береговыми ветлами; налево – группа старых тополей окружала развалины дома, а внизу, как белые цветы, разбросанные по траве, виднелись пасущиеся овцы.

Сойдя с коней около камня с надписями, я отдал поводья Браулио и, следуя его совету, начал карабкаться по обрыву. Знаки, о которых шла речь, находились на огромной скале, голой и сероватой, вдававшейся в реку и суживавшей ее русло. На высоте глаз, на изгибе гранита виднелись подозрительные надписи. Я сразу понял, что это только штрихи, произведенные, вероятно, трением воды и камней в течение многих веков. Сходство с очертаниями некоторых букв было, с другой стороны, очень заметно.

– Мне кажется, дон Браулио, – закричал я ему, вставая на камне, – что здесь не было других индейцев, кроме нас с вами.

– Как знать, сеньор! По-моему, это надписи индейцев.

– А ступки?

– Вот они.

И он указал мне хлыстом три или четыре углубления, просверленные в скале, круглые и исключительно симметричные. Над ними, образуя как бы неправильный навес, поднимался выдающийся вперед уступ, покрытый трещинами. Я их показал Браулио и указал, что вместо ступок индейцев, которым нечего было делать на этих камнях, окруженных рекой, эти углубления легко могли быть сделаны водой, беспрестанно капающей с покрытого расщелинами гребня. Старый проводник покачал головой с некоторым недоверием и заметил мне, что их больше двенадцати.

– Блестящее открытие, дон Браулио. Но какое имеет значение сделаны эти штрихи индейцами или природой? Верно то, что желание видеть их привело нас в этот прекрасный уголок. Есть у вас что-нибудь в сумках? Мы могли бы поесть в тени этих кустов.

– Как вам угодно, сеньор. Я стреножу мула.

И он удалился, сгорбившись и спотыкаясь, желая возможно скорее удовлетворить мою просьбу.

3

Старик Браулио был нашим проводником все это время. Маленький и сухой, с большими и грустными черными глазами; широкий, открытый лоб; гладкие, темные волосы и такая морщинистая шея, что она казалась связкой сухих веток. Руки, длинные и костлявые, постоянно дрожали, а когда я видел, как он шел, согбенный годами, в потертой одежде, на слабых и неуверенных ногах, я почувствовал ласковое сострадание и нежность к бедному старику. Сначала он показался мне немного враждебным и недоверчивым, но очень скоро мы сделались большими друзьями.

В этот день дон Браулио был молчаливее обычного. Он сел рядом со мной, и мы начали среди мирной тишины полей поглощать небольшое количество провизии, захваченной им по моему указанию в седельных сумках. Было очень жарко, и мы несколько раз опускались к реке напиться прозрачной и чистой воды потока, складывая руки в виде чаши. Так как солнце пекло все сильнее и в этом каменном убежище не было ни малейшего дуновения ветра, мы решили снять наши блузы и превратить их в подушки для головы. Когда дон Браулио снимал свою, его пальцы зацепились за что-то висевшее у него на шее, и что он нервным движением хотел закрыть обеими руками.

– Какой-нибудь амулет, дон Браулио?

Старик покраснел и стыдливо опустил глаза. Потом, как бы убежденный ласковым голосом, решился показать мне то, что так тщательно охраняли его дрожащие пальцы. Но прежде он пристально, как бы испытывая, посмотрел на меня, медленно, с плохо скрываемым волнением говоря в то же время:

– Есть в жизни такие вещи, сеньор, которые нужно хранить только про себя. Поступать иначе было бы кощунством. И я никому не рассказываю о моем страдании, но вы наполовину узнали мой секрет, и я не хочу, чтобы вы считали меня упрямым и неблагодарным. Смотрите.

И вытерев рукавом рубашки старинный металлический диск, он дрожащими руками поднес его к моим глазам. Это был миниатюрный портрет, потемневший и стершийся от времени, на котором едва можно было различить черты лица женщины со старомодной прической.

Я поднял глаза, чтобы взглянуть на дона Браулио. Он глядел на меня с тревожным любопытством.

– Не правда ли, она была красива?

– Да, она, должно быть, была красива. Где вы познакомились с ней?

– Вот здесь, в этих самых местах, на мое несчастье. С тех пор я не знал, что такое быть счастливым.

И по моим настояниям дон Браулио доверчиво открыл мне свое сердце в то время, как солнце золотило поля и камни, а вокруг нас слышалось только протяжное и глухое монотонное жужжание ос.

4

Ее звали Хуанита Риглос, и она приехала вместе со своей семьей провести каникулы в горах. Она была молода и красива. У нее были синие глаза, белые руки, бледное и выразительное лицо. Она родилась и выросла в Буэнос-Айресе и никогда еще ее зрачки не расширялись перед зеленой безбрежностью полей и перед торжественной величественностью гор. Все ее восхищало и прельщало. Дону Браулио она понравилась с первого момента, и она, казалось, разделяла это внезапное увлечение юноши. Он был в то время сильным и решительным парнем. Он работал погонщиком мулов в ближайшем поселке, и так как почти каждый день он проезжал мимо дома Риглос, он познакомился с ней, и у них установились дружеские отношения. Сегодня он приносил ей, полный почтительности, с трудом добытое гнездо колибри; завтра ожерелье из прекраснейших яиц пиринчо; или свеже срезанные соты, или блестящие камешки слюды, или нежные шкурки выдры.

Они полюбили друг друга. Она сказала ему однажды, что у нее никогда не было возлюбленного в городе, и что она ни одного человека так не любила, как его. Этот день был самым счастливым во всей его жизни. Когда он разлучался с девушкой, чтобы идти следом за своим караваном, глубокое чувство наполняло его душу и он начинал носиться галопом и кричать, словно первобытный герой после трудного и опасного подвига. Но эта невинная идиллия не могла долго продолжаться. Каникулы кончились, и наступил момент разлуки. Он вспоминал об этом дне, словно это было только вчера. Вчера, а прошло столько лет!

Было холодное, дождливое и серое утро. Всю ночь провел бедный Браулио, бродя вокруг дома, наблюдая за каждым движением, видя сквозь стекла, как свет переходил из одной комнаты в другую. У него вся одежда была мокрой от росы и его смуглые веки покраснели и распухли. Он не отдавал себе отчета во времени; ему казалось, что он стоял там целую жизнь, ожидая, что она выйдет и скажет ему, что если она и уезжает, то уезжает не навсегда. С семи часов начался шум экипажей. Семья прощалась с теми, кто пришел их проводить, а дети из поселка, окружив группу, смотрели на эту сцену с молчаливой сосредоточенностью. Браулио спрятался за утесом. Слезы наполнили его глаза, и он ломал себе руки, полный отчаяния и бессилия. Вдруг он почувствовал нежную ласку на своих растрепанных волосах. Он поднял глаза. Это была Хуанита, уже одетая к отъезду, хотевшая с ним проститься. Юноша резко выпрямился и, схватив ее за руки, яростно потряс их, но увидел такую муку в синих глазах девушки, так было печально выражение ее бледного личика, что он опустил глаза и зарыдал, как ребенок, вздрагивая всем телом от неудержимой тоски.

– Не плачь так, глупый, – сказала она, прижимаясь к нему и тоже скрывая слезы. – Я приеду на будущий год, и тогда, – слышишь? – мы больше уже никогда не расстанемся.

Ах, дивные слова, благочестивые слова, помогшие ему вынести тяжелый удар, когда все, казалось, оборвалось у него в душе.

5

Дон Браулио поник головой. Сидя на гранитном камне, под тяжестью этого знойного дня, он казался погруженным в летаргию. Я подошел к нему и, ласково дотронувшись до его плеча, отважился спросить его:

– А что стало с ней?

– Ничего не знаю. Она больше сюда не возвращалась. Уезжая, она одела мне на шею свой портрет и сказала, чтобы я не забывал ее, как будто она не знала, что я никогда не смогу забыть ее! Лет тридцать назад я собрал несколько песо и поехал в Буэнос-Айрес посмотреть, не встречу ли я ее. Какое безумие, бог мой! Через несколько месяцев я должен был вернуться нищим и разбитым.

Дон Браулио умолк. Потом он в последний раз взглянул на этот выцветший портрет, вызывавший перед его взорами образ его единственной возлюбленной. Реликвия его далекой юности, несчастной любви все более и более тускнела.

Мы приготовили лошадей. Удаляясь от скал, я ехал и думал о горе старого Браулио и рассуждал, что чистая и несчастная любовь так же неизгладима, как эти углубления, сделанные водой, в течение бесконечных веков прикасавшейся к неподвижной скале. И молчаливые, со взглядом, устремленным в далекие волнистые долины, мы по неровной дороге поехали обратно в город.